– Вот здесь я спас Иваниди! – показываю я Алисе место нашего прыжка с моста. – Он уже утонул, но я его поймал за волосы и вытащил вон туда, – киваю на левый берег Ишима.
Бениславская молчит. Руками крепко палки держит и так же крепко от снега отталкивается.
– Потом еще раз нырнул, – продолжаю я, – и сундук нащупал. Ручка на нем висела. Слышишь?
– Угу, – говорит Бениславская, не разжимая рта.
– Колчак когда уходил, золото в Ишиме затопил. Тот сундук – его. – Говорить как Алиса я не умею, пар валит изо рта, как у паровоза на полном ходу, и у меня все чаще перехватывает дыхание.
Рано или поздно Алиса сорвется и начнет возмущаться моим враньем. Но мне только этого и надо. Едва она собьется с ритма, я резко перейду на ее полосу и перегорожу дорогу к финишу. А там главное шире палками раскидывать, и никто уже не обгонит.
– Еле-еле я его на берег вытащил, – поворачиваю лицо к Алисе в надежде на ее крик возмущения, – тяжелый, зараза. А на сундуке замок висит. Вот такой. – Я оторвал обе палки от снега и размахнулся ими в стороны.
Алиса даже не взглянула на меня.
Пришлось пойти на хитрость. Немного ускорив шаг, я обогнал ее на корпус и резко развернулся. Алиса от неожиданности встала как вкопанная и, оперевшись на палки, посмотрела на меня.
– Иваниди нашел камень… – Я чуть согнулся от сдавившего грудь воздуха и замолчал.
– И что? – спросила она таким тоном, будто я ей рассказывал не про клад и Колчака, а про свои двойки по математике. – Ты, Муратов, думаешь, что мне больше делать нечего, чем реагировать на твое вранье и фантазии? Ври себе на здоровье. Мне до этого давно уже нет никакого дела. Дай дорогу!
Я от неожиданности опешил и выпрямился.
– Я не вру. Честно.
– Рада за тебя, – твердо сказала она, – твое дело, врать или не врать. Только твое. Хочешь – ври. Хочешь – не ври. Хочешь – спасай Иваниди. Хочешь – Колчака. О себе не забудь.
– А как же ты? – растерянно спросил я. – Я же донор. Если я буду врать, то ты того…
Алиса подняла правую руку и слегка отвела ее за спину.
– Если ты продолжишь стоять тут, то мы оба того. Давай на ходу.
Не дожидаясь моего согласия, она сделала шаг, и мне пришлось развернуться.
С полминуты мы катили молча. Я слышал, как скрипит снег под ногами наших лыж, как прокалывают наст острые пики, как с легким свистом выдыхает Алиса и как бурлит мое непонимание ситуации.
– Ты действительно веришь в то, что если не врешь, то я перестаю кусаться? – неожиданно спросила Алиса.
– Верю, – сознался я. – Дядя Толя сказал тогда в больнице. Я донор. Я вру – ты кусаешься. Я не вру – ты не кусаешься. Я думал…
Бениславская, заметив лестницу, сбавила ход и пропустила меня вперед:
– Ты первый спускайся. Вдруг на меня упадешь еще сзади.
Я проскочил на лестницу и стал спускаться. Вслед за мной шагала Алиса, чьи слова все больше и больше становились для меня непонятными.
– А что он должен был тебе сказать? Моя дочка тонко чувствует ложь?
– Как это – тонко?
– Вот видишь. Ты и сейчас ничего не понял, а тогда… Ты врун, Муратов. Если бы я всегда кусалась, когда ты врешь, то давно бы уже не училась в школе. Ты только мне перестал врать. Другим ты врал так же и даже больше. Ты сам уже давно не замечаешь, когда врешь, а когда говоришь правду.
– Так зачем же тогда меня дядя Толя к тебе приставил и обещал чуть что в больницу положить?
– Помнишь про жабу?
– Какую еще жабу? – Спустившись с лестницы, я повернулся к Алисе.
Она стояла чуть выше, и мне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ней глазами. Зрачки Алисы сужались и вновь расширялись. Словно две раскинутые паутинки, пытаясь поймать меня в свои сети, подбирали размер. Я отчетливо вспомнил, какую жабу имеет в виду Бениславская. В тот день, когда дядя Толя привел Алису и познакомил нас, у нее были точно такие же глаза. Алиса тогда укусила меня, и я хотел ударить ее в ответ. А жаба…
– Которую ты тростинкой надувал. Помнишь? Хотя как ты можешь помнить все свое вранье. Я тогда сказала, что у тебя два лица. Мне показалось, что ты говоришь правду, не фантазируешь. Но я точно знала, что ты жабу не надувал. Мне нужно было понять, какое твое настоящее лицо.
– И какое? – Я сглотнул слюну.
– К сожалению, то, что стоит сейчас передо мной… – задумчиво произнесла Алиса. – Муратов, скажу тебе честно. Я наизусть тебя выучила. Когда ты врешь, когда говоришь правду, чего боишься и что не любишь. Ты был интересен, и я пыталась тебя раскусить, а не укусить. Честно пыталась. Папа это заметил. Пристроил тебя возле меня. И пока я тебя изучала, я стала меньше реагировать на вранье. Знаешь что?
– Не знаю, – я растерянно стал чертить острием лыжной палки на снегу фашистскую свастику, – я думал, тебя спасаю. Помогаю. Зачем меня вообще тогда папа твой постоянно домой звал и давление мерил? А?
– Ты хороший человек. Но последнее, что нас с тобой держит, – это не твое вранье, а наш конкурс. Для меня это самое важное. Мы его должны выиграть. И потом мы уедем.
– Куда? – уже совсем поникшим голосом по инерции спросил я. – В Россию?