– В Америку я уезжаю, – сказала Алиса. – Главное – наш конкурс. Завтра ровно в одиннадцать часов во Дворце пионеров. Не подведи. Обещаешь?
– Обещаю, – ответил я.
Алиса, соскочив с лестницы, встала на лыжню и пошла к финишной изоленте.
Слез не было. Не было и разочарования. Была пустота, сквозь которую то и дело проскакивали лыжники, обгоняющие меня перед самым финишем. Я шел на своих коротких лыжах вдоль трассы и волочил за собой по снегу лыжные палки, думая, что по этой пустоте шагаю не я, а другой, какой-то лишний в этом мире Муратов, и он, этот Муратов, шагает так уже целую вечность, а пустота все не кончается и не кончается…
– С дороги! – раздался истошный голос позади Муратова, и кто-то ткнул его лыжной палкой. – Сшибу!
Пустоту изнутри разрывала Махметова. Она каким-то чудом дошла до финиша и обезумевшим танком неслась навстречу победе.
Я отошел левее, давая ей дорогу.
– Ничего страшного, – раздался еще один голос рядом со мной, – подумаешь, беда. Зато ты очень красиво шел. Я видела.
Настя Шеремеева оказалась по правую руку. Сквозь пустоту я ее сразу не заметил.
– Долго идешь? – спросил я.
– Недолго, – улыбнулась Шеремеева, – пересдать можно.
На финише стоял Булат Серикович и задумчиво смотрел на нас с Шеремеевой.
Сначала он что-то хотел нам сказать, затем передумал и, громко свистнув в свисток, закричал:
– В честь новогодних праздников всем пятерки!
Я обернулся к Шеремеевой, но ее уже не было рядом.
– Вставай, сынок! Просыпайся!
– Я уже не сплю!
– Ты просил разбудить тебя.
– Мне нужно помочь дяде Науму с вещами, а потом – Светлане Ивановне.
– Ты успеешь на конкурс танцев?
– Успею!
– Сегодня у тебя трудный день!
– Очень, мама… Я справлюсь!
Мама гладит меня по голове, и я чувствую, какие у нее теплые руки.
Автобус везет нас по ночному городу. В предрассветной тьме искрят под инеем троллейбусные провода. Блестят мутным светом линзы светофоров. А со стороны железнодорожных путей мороз разносит по всей округе скрип вагонов. Белый дым из печных труб столбами уходит в небо, достигая декабрьских низких звезд. Я раскорябал на заиндевелом стекле небольшую дырочку и дышу на нее, пытаясь растопить окошко.
В салоне темно. Сквозь полумрак видны силуэты пассажиров в полушубках. Возле сидений стоят чемоданы и сумки. Первый шестичасовой рейс почти пустой. Мы едем на вокзал с дядей Наумом и бабой Олей. Остальные едут до хлебобулочного комбината – утренняя смена.
– Внучок, – оборачивается ко мне баба Оля. – Рюкзак точно взяли?
– Точно, – говорю я. – Сам нес.
– А где торба с колесиками? – испуганно спрашивает она.
– В ногах стоит, – успокаиваю ее я. – Держу, чтоб банки с вареньем не разбились.
– Что бы мы без тебя делали. Помог, спасибо! – благодарит меня баба Оля.
– Не за что, – отвечаю я и дальше дышу на окно.
Дядя Наум, уткнувшись в стекло лицом, молчит и что-то ищет во внутреннем кармане тулупа. Он снял мохеровый шарф и зачем-то накрыл им свои руки. Хлебобулочные работники, соскочив с мест, разом вышли на остановке. Дальше мы едем одни.
Дядя Наум купил билеты на день конкурса.
– Я четыре чемодана возьму. А ты два. Мама, сам понимаешь… – сказал дядя Наум.
– Понимаю, – согласился я.
Следом позвонила Светлана Ивановна. Она сначала спросила про конкурс.
– Ты готов? – строгим голосом сказала она. – У тебя с Бениславской выход в одиннадцать!
– Готов, – ответил я.
– Тогда… – Светлана Ивановна слегка прокашлялась, – поможешь? После конкурса надо на кладбище сходить. Иван Алексеевич просил помочь оградку поправить.
Голос Сталкера стал тихим и даже робким. Она словно извинялась передо мной, что просит помочь. Я не задумываясь согласился.
– Так получается, что все заняты. Соседи работают, – сбивчиво объяснила она. – В школе неудобно просить. А больше и некого… Придешь?
– Я помогу.
– Вот! – Голос Светланы Ивановны обрел былую твердость, будто нащупал жесткое основание, на котором уже не нужно ничего бояться. – Значит, после конкурса мы с Ва… Иваном Алексеевичем будем ждать тебя у калитки. Уроки сделал?
– Сделал, – сказал я и положил трубку.
Перед сном я обдумал план действий. Сначала отнесу сумки дяди Наума, затем побегу на конкурс. Автобус к шести. Успеем! Странно, конечно, что столько друзей у дяди Наума, а помочь он меня просит. С Тарковской вообще непонятно. Весь город ее знает. Все боятся и любят. А оградку – снова Муратов. Возможно, и вправду остальные все заняты. Одному мне, как всегда, нечего делать…
Ровно в шесть утра мы зашли в автобус и уже минут пять как тащимся по темным заснеженным улицам города. Баба Оля постоянно трогает чемоданы и пытается понять, где мы едем. Дядя Наум и я смотрим в окно – кроме снежной наледи, ничего не видно.
– ЗАГС! Есть на выход? – раздается голос водителя автобуса. – Все до вокзала?
– До вокзала, – отвечает за всех дядя Наум. – Других остановок уже нет.
Водитель все равно затормозил на остановке и открыл двери.