Я хотел показать руками, как нужно надувать жаб, но мои руки держала Алиса, и поэтому я просто надул щеки, накачивая их все сильнее и сильнее, и, добравшись до того момента, когда щеки стали видны мне самому, резко спустил воздух, вытянув губы вперед. В этот момент Алиса вдруг сжала мои руки, подтянула их вверх и, не давая мне опомниться, вонзила свои зубы прямо в кончики пальцев. От боли я хотел заорать и даже попытался это сделать, но воздух, который я только что выпустил наружу, не оставил в легких и намека на крик.
– Дура, что ли? – на остатках дыхания фальцетом произнес я и со всей силы оттолкнул ее.
Пижама на Алисе сбилась, воротник съехал в сторону, но сама она удержалась на ногах и чуть пригнулась к полу, напоминая сжатую пружинку.
– Ты чего? – сжал я кулаки и двинулся на нее. – Чего как девчонка кусаешься?
В этот момент дверь в кабинет распахнулась, и Анатолий Иванович в два прыжка оказался между нами…
– Так она и есть девочка, – миролюбиво сказал он, – они же все кусаются! Так, Муратов?
Я разжал кулаки и оглядел свою левую руку. Сразу на трех пальцах, чуть ниже ногтей, на первом сгибе алели вмятины от зубов. Шли они неровно, на среднем пальце укус выделялся крупнее и вдавливался глубже, на указательном и безымянном следы были более бледными.
– А чего она? Я ей про жабу рассказывал, хотел показать! А она укусила. Ладно бы я обзывался или за косу дернул. А так? – пожал я плечами.
Алиса стояла сразу за Анатолием Ивановичем и молча смотрела на меня. Меня ее молчаливые взгляды не то что бы раздражали или пугали, но было малоприятно, когда на тебя кто-то постоянно пялится.
– И пусть не пялится! А то заеду в ухо! – предупредил я больше ее, чем Анатолия Ивановича. – Кто будет пялиться, то как ту жабу надую! Понятно?
– Понятно, понятно, – чему-то улыбаясь, сказал Анатолий Иванович и поцеловал Алису в лоб, – Гриша, – крикнул он через дверь.
Все тот же худой и молчаливый дядька в белом халате зашел в дверь и, взяв Алису за руку, увел из кабинета. Я вновь увидел сидящую за дверью маму, которая продолжала читать брошюру. Странно было не то, что Алиса меня укусила, и не то, что Анатолий Иванович про донора какого-то полдня мне рассказывает или немой Гриша ходит туда-сюда, странно, что мама всего этого не видит или не замечает и сидит себе, спокойно читает какую-то книжку.
– Мама, – не выдержал я, пытаясь окрикнуть ее, пока дверь не закрылась. Но мама даже не шелохнулась.
Анатолий Иванович достал из шкафа липучку с насосом.
– Давление померяем. Не больно!
Он померил мне давление, затем прослушал мое сердце, прикладывая к нему холодную плоскую железячку, стучал по коленке, оттягивал глаза, и, наконец, сел за стол и начал что-то записывать, периодически закуривая сигареты. Тушил он их в пепельницу, выполненную из кости в виде небольшого черного черепка.
– Настоящий череп? – спросил я, устав сидеть молча на кушетке.
– Из Ялты привез, – не поднимая голову, сказал Анатолий Иванович, продолжая писать в журнал. Наконец он захлопнул его и, выйдя из-за стола, подсел на корточки возле меня.
– Ну что? Договорились?
– О чем? – в голове у меня началась складываться картинка, что донор – это не совсем то, что о чем я думал.
– Ты с Алисой. За это я тебя в больницу не положу на лечение. Идет? – Анатолий Иванович вытер пот со лба. – Как пацан пацану обещаю. Но и ты должен пообещать, что все останется между нами, – он протянул мне руку.
Пацан пацану. Все останется между нами. Что – все? Что меня укусили? Или что я ее хотел, как жабу, надуть. Мама еще делает вид, что нет ее тут. Папы нет. Иваниди тоже… были бы рядом, живо бы тут все на место поставили, а так один… Одному, с одной стороны, проще, с другой – труднее. Но ходить все равно тебе самому…
– Живи играя, проигрывая играй, – сказал я, протянув руку навстречу, – слово пацана! Че делать-то надо?
– Особо ничего, – пожал мою руку он, – надо быть всегда рядом с ней. Сидеть рядом, гулять рядом. Находиться недалеко от нее все время. Она девочка хорошая… Многое ей нельзя только! Раз в месяц мы с тобой будем видеться, чтоб мерить давление. Она это знает, ты знаешь, я знаю… Это и будет наша тайна.
– Кусать меня, что ли, будет? Как бабушку-маму свою? – перебил я Анатолия Ивановича, – не… я на это не согласен. То есть сразу говорю: будет кусать – в лоб получит!
– Ведь не надувал ты жабу! Верно? Наврал ей? – сухо спросил он. – Наврал, я знаю. А она это чувствует. Врешь ей – кусает. Не врешь – не кусает. По-моему, честно.
– Честно, – сознался я, – не надувал. А откуда тогда бородавка?
– От верблюда, – вздохнул Анатолий Иванович, поднимаясь с корточек, – ты, главное, запомни, что если что, то место тебе в палате с тем ссыкуном обеспечено. Помнишь?
– Помню, – тоже вздохнул я, – как только мне с ней быть все время рядом, если она тут в больнице лежит? Да и не могу я все время рядом быть. У меня скоро школа.
Анатолий Иванович открыл дверь и, изменив голос на глухой бас, громко сказал:
– Ну все, мама! С сыном все в порядке! Он здоров, если будут обострения, то обязательно ко мне. Можете не волноваться!
