До темноты мы гоняли во дворе мяч. Я был Фетисовым, Пиркин – Яшиным, Иваниди считал себя Гераклом и Марадоной одновременно. Мне разрешали играть допоздна только в тех случаях, когда назавтра нужно было идти к стоматологу или вырвать что-нибудь из гланд. Понимая это, я справедливо считал, что последняя просьба приговоренного к расстрелу – закон, и пытался как можно дольше пользоваться этим законом. Отец нашел меня возле футбольных ворот и занес спящего домой.
Утром мама и я пошли в больницу.
Свежевыкрашенный в желтую краску коридор детской психиатрической больницы напоминал мне вареный початок кукурузы, на который налепили таблички «Не прикасаться». От обилия этих табличек желание прикоснуться было настолько велико, что я сразу же сделал это пальцем.
– Написано же, – с горечью сказала мама, – ну ты как специально что ли! Палец теперь твой не отмоется! Понимаешь?
– Зато вот! – я показал на отпечаток следа от указательного пальца, оставшийся на стене. – Это печать!
Мама вздохнула и постучала в дверь.
Врач был тот же.
– А…фантазер! Помню. Помню! Ну, как дела? – он пожал мне руку, как взрослому, и указал на стул маме. – Присаживайтесь. Рассказывайте!
– Что? – спросила мама.
– Да хоть что, – предложил Анатолий Иванович, – что хотите, то и говорите.
Мама смутилась. Сначала посмотрела на меня. Затем взглянула на врача и уставилась в окно.
– Ну-с, – Анатолий Иванович открыл тетрадь и взял ручку, – если мама не знает, что говорить, давай тебя послушаем. Тебе есть что сказать? Как этот месяц провел?
– Нормально, – сухо ответил я, понимая, к чему ведет этот хитрый дядька. Рано или поздно я сорвусь, и он поймает меня на вранье. И, как обещал в прошлый раз, положит в больницу к той девочке. Главное не сорваться! – А как та девочка поживает?
– Какая девочка, – не поднимая глаз от тетрадки, спросил Анатолий Иванович, – ты про кого спрашиваешь?
– Ну, та, – завертелся я на стуле, вспоминая ее имя, – которая бабушку хочет съесть.
– Бабушку съесть? – удивленно спросил Анатолий Иванович. – Какую бабушку?
– Алиса! – вспомнил я имя девчонки с бантом, которую видел в больнице месяц назад. – Мы с ней в песочнице игрались! Вы не помните, что ли?
Анатолий Иванович отложил тетрадь в сторону, скрестил руки на груди и усмехнулся.
– Надо же! Помнишь. Вы, мама, можете выйти! Мне с вашим сыном один на один поговорить надо, – каким-то глухим голосом сказал он, – идите!
– Хорошо, – словно из-под гипноза, сказала мама, – я за дверью буду.
Оставшись вдвоем с врачом, я немного оробел. Высокий, в очках, похожий на лысую гориллу, врач приоткрыл окошко и закурил, выпуская дым в окно.
– А что тебе Алиса? – спросил он. – Ты почему про нее спросил?
– Запомнил просто, – пожал я плечами, понимая, что лучше отвечать коротко. Ну не будешь же действительно говорить врачу, что девочка Алиса запомнилась не просто и календулу называть ноготками ты решил неспроста. Алиса вызывала интерес. И не потому, что хотела съесть бабушку, а потому, что смотрела не так, как другие. Она смотрела оценивающе. Будто бы изучала твое лицо, скользила по нему, считывая все неровности, впадинки и родинки. Я так на букашек смотрю. Веточкой расправляю им лапки, на спину переворачиваю и смотрю. Так и Алиса смотрела на меня – словно я букашка!
– Запомнил, значит, – прищурил глаза Анатолий Иванович. – А не врешь ли ты часом?
– Каким часом? – не понял я.
– Таким часом! Что ты в Алисе увидел? – щелчком отправив докуренную сигарету в окно, спросил Анатолий Иванович. – Если честно не скажешь, то все! Понял?
– Что все? – вновь не понял я.
Анатолий Иванович вплотную подошел ко мне и, подняв за подмышки, пристально уставился мне в глаза. С минуту он разглядывал меня, и я все понял. Взгляд его был такой же, как у Алисы. Точь-в-точь! Только смотрел он на меня не как на букашку, а как на засушенную букашку, которую уже прикололи к листку альбома. Разница была невелика. Просто у Алисы я был живой, а у Анатолия Ивановича уже мертвый и интерес мог вызывать лишь с точки зрения экспоната коллекции. Мурашки побежали по моему телу, и я задрыгал ногами.
– Значит, вот что! – опустил меня на землю Анатолий Иванович. – Слушай меня внимательно. Слушаешь? – он вновь закурил сигарету, но уже не у окна, а сидя за столом.
– Да, – кивнул я и выпучил глаза, – тайна?
– Тайна! – затягиваясь, хрипло сказал Анатолий Иванович. – Это дочь моя. Дочка, понимаешь?
– Да!
– Жить она среди людей одна не может! Понимаешь?
– Да!
– Что да? Что ты можешь понять в шесть лет? Ей либо здесь всю жизнь провести. Либо лучше… – он осекся и протер рукой пот со лба, – либо ей нужен человек, который сможет ей помочь. Человек ее возраста. Понял теперь?
– Понял! – таинственно сказал я, хотя ничего на самом деле не понял.
– Она не сумасшедшая, – продолжил Анатолий Иванович, – вернее, не совсем сумасшедшая. Такие дети рождаются редко. Один на сто миллионов. Ей нужен донор! Понимаешь?
– Конечно! – с готовностью кивнул я. – Я все понимаю.
– Что такое донор? – резко спросил меня он.
