– Это тот, кто нужен вашей дочке, – выкрутился я, – с кем она не будет совсем сумасшедшей. Если вы про меня говорите. Я готов! А бабушка?
– Бабушка… Это не бабушка. Это мама ее. Моя жена, – лицо у Анатолия Ивановича стало серым, словно его кто-то посыпал пеплом. Прожилки на висках налились кровью и, казалось, вот-вот лопнут, – она молодая еще. И тридцати нет. Алиса все высосала… Еще в утробе начала сосать. Сможешь ли ты… – он уставился вновь на меня и как будто бы оценивал, смогу ли я быть тем самым донором его дочке. Что мне оставалось сделать? На моем месте любой Фетисов сказал бы:
– Смогу, – сказал мой Фетисов, – даже не переживайте! Что делать-то?
– Прости меня боже, – прошептал Анатолий Иванович, и поднял трубку телефона.
Фамилия у Алисы была красивая – Бениславская.
– Бениславскую приведите, – сказал Анатолий Иванович в телефон, – смотри, Муратов, внимательно смотри. А вдруг не сможешь?
Я стал озираться по сторонам и разглядывать кабинет врача. Ничего особенного, чтоб я раньше не заметил. Кушетка, стол, два стула, шкаф с какими-то книгами…
– На Алису смотри, – заметив мое замешательство, уточнил Анатолий Иванович, – сейчас приведут.
– Понял, – перестав оглядываться, ответил я и развернулся к двери. Послышались шаги, и дверь в кабинет открылась. На пороге возник худощавый дядька в белом халате, за руку он вел маленькую девочку, одетую в больничную полосатую пижаму.
– Заходи, Гриша, – вставая из-за стола, произнес Анатолий Иванович, – Алиса, встречай друга.
Я краем глаза увидел сидящую в коридоре маму. Мама словно не замечала нас и, забыв про меня, читала лежащую у нее на коленях брошюру.
Гриша слегка подтолкнул девочку в кабинет, перешагнул порог и закрыл за собой дверь. Мама так и не отвлеклась от брошюры…
– Вот, – непонятно кому сказал Анатолий Иванович, – думаю, сами разберетесь! Гриша, выйдем!
Гриша словно и не отпускал дверную ручку, он вновь открыл дверь и, пропустив вперед Анатолия Ивановича, захлопнул ее, оставив нас вдвоем с Алисой в кабинете.
«Внимательно смотри… внимательно! А вдруг не сможешь», – вспомнив слова врача, я со всей силы выпучил глаза на девочку и стал ее рассматривать. Та, не сдвинувшись с места, тоже смотрела на меня. Ее взгляд я помнил с прошлой встречи, да и ее саму прекрасно запомнил, чего опять смотреть-то? Одного раза в жизни хватает, чтоб запомнить человека.
Мы с Иваниди по фильму «Два капитана» так память тренируем. Мне хватает пяти секунд, чтоб понять, какую конфету он стащил со стола, а какую доложил. Пиркин, правда, это считает баловством и предлагает сыграть с ним в шахматы. Но с ним играть не интересно – он не играет, а этюды учит по книжке, и я должен ходить так, как сто лет назад ходил Ботвинник. А если я не хочу ходить, как Ботвинник? Хочу ходить, как сам хожу, что тогда?
– Тогда ты дугак, – говорит Пиркин, – чтоб научиться играть, нужно учить правила игры.
– Правила я и без Ботвинника знаю, – говорю я, – папа научил.
В спор вступает дядя Наум:
– Чтоб научиться играть, надо забыть, что это игра!
– А когда проиграешь? – спрашиваю я, двигая пешку навстречу ладье Пиркина.
– Тогда надо вспомнить, что это была всего лишь игра.
– Живи играя, проигрывая – играй?
– Что-то типа этого, – улыбается дядя Наум и встает со скамейки, – и вообще лето на дворе, а вы с шахматами! Кто купаться идет?..
…Алиса вплотную подошла ко мне. Зрачки ее то сужались, то, наоборот, расширялись, становясь похожими на кружевные салфетки. Тетя Хеба такие салфетки вечерами плетет, потом на столе раскладывает. Словно паучиха паутину расставляет гостям. Не дай бог в эту паутину попасть.
– Да что же вы за люди такие? – орет она на меня и своего сына Колю. – Вы разве не видите, что тут салфетки лежат! Кто варенье над ними лопает? Вандалы!
Так и у Алисы, глаза словно паутинки – размер жертвы подбирают для себя, фокус ловят.
– О чем ты все время думаешь? – Алиса взяла мои руки и стала рассматривать их. – Никак не могу к тебе подвязаться. Где ты вот сейчас был? Я смотрела и не могла понять тебя. Обычно я сразу цепляюсь к людям.
– За что? – искренне удивился я и, чтоб перевести разговор, тоже стал рассматривать свои руки. – Вот от жабы! Видала?
– Что от жабы? – не поняла Алиса. – Ты не ответил на мой вопрос. У тебя как будто два лица. Какое из них настоящее?
– Бородавка от жабы, – ткнул я подбородком в сгиб указательного пальца, – за домом болото. Там жаб полно. Тростинкой надували, одна какнула на палец. От какашки вылезла бородавка. Чтоб ее вывести, нужна нитка и цыганская игла, – я стал нести галиматью, чтоб не отвечать на ее странные вопросы, – нужно замотать ниткой бородавку и сильно стянуть. А потом воткнуть иглу!
– Жаб надували? – недоверчиво спросила она. – Тростинкой?
