Ветер, неожиданно поднявшийся с утра, завывал на улице, поднимая пыль с земли, – кружил ею по двору. Среди летающего мусора я увидел лист с портретом, который прицеплял на балконе. Портрет то поднимало вверх, то в падении крутило у самых луж. Пытаясь поймать его, я бегал за ним по всему двору, пока лист окончательно не закрутило и не унесло в небо, по которому плыли фетровые облака.
Кошка под нашим балконом орет так, что ее вопли слышны даже на другом берегу Ишима. Кошку зовут Сиама, она уже неделю так орет, призывая дядю Наума открыть ей дверь и пустить домой.
– Что ж ты, фашист, ее не пустишь? – возмущаются соседи.
– Она провинилась, – отвечает дядя Наум, – не плодится! Как расплодится – сразу пущу.
– Ненормальный! – крутит у виска тетя Хеба. – Где была твоя мама, когда ты рос?
Дядя Наум уже неделю в запое. После майских праздников его уволили с работы, и он стал тунеядцем.
– Тунеядец, – говорит тетя Таня Пиркина, – лучше бы из города выгнали.
– А я партию не просил меня из Витебска на целину отправлять! – парирует дядя Наум. – Я бы дома уже давно человеком стал.
– И тут станешь, – мирно говорит моя мама, – для начала пусти кошку домой.
– Не пущу, – отрезает дядя Наум и уходит с балкона.
– Алкаш, – говорит тетя Хеба.
– Пропащий человек, – добавляет тетя Таня Пиркина.
– Домой заходи, – зовет меня мама, – у нас совет будет!
Домашний совет назначили на три часа дня. Раздвинули стол, постелили клеенку с фиолетовыми розами и поставили чайник с пиалами. Тетя Хеба принесла хворост. Тетя Таня сайку с изюмом. Мама разлила чай.
– Он месяц пил этот отвар! – начала мама. – Календулы!
В этот момент в дверь постучали и сразу открыли ее. В квартиру зашел папа, дядя Ставрос Иваниди и дядя Наум.
– Этого зачем? – удивилась тетя Хеба. – Он же синий!
– У него педагогическое образование, – сказал папа и подтолкнул дядю Наума вперед. Тот, пошатываясь, зашел в зал и осторожно присел на диван. Следом за ним, так же пошатываясь, пролез в комнату дядя Ставрос и сел рядом с дядей Наумом. Последним зашел папа. Шатался он так же, как и другие.
– Совет в Филях, – икнул дядя Ставрос. – Кого судим?
– Моего.
– Главное, чтоб не вышка! – мрачно произнес дядя Наум.
– Так! – подскочила со стула тетя Хеба. – А ну отсюда! Живо! – она замахала руками и стала орать так, что кошка Сиама от испуга замолкла и перестала истошно мяукать.
– Гласности у нас никогда не будет, – воскликнул дядя Наум и потащился к выходу.
– И демократий тоже, – добавил дядя Ставрос.
– Я с ними, – сказал папа и тоже вышел из комнаты. В коридоре они о чем-то быстро договорились и вышли на улицу. Мама разлила в пиалы чай, и совет продолжился.
– И что? – поинтересовалась тетя Таня. – Помогло?
– Врать меньше стал? – тетя Хеба густо намазала сайку маслом и протянула ее мне. – Сколько лет?
– Шесть! – ответил я.
– Как фамилия? – спросила тетя Таня.
– Муратов, – пожал я плечами.
– В школу когда идешь? – спросила меня мама.
– Через три месяца! – словно разведчик-предатель, раскрывал я все карты противнику.
– Кого больше любишь, папу или маму? – неожиданно из-за двери выскочила голова моего друга Коли Иваниди.
– А ну, брысь отсюда, – кинула в него тряпку тетя Хеба, – давай иди, а то и до тебя очередь дойдет.
Кудрявая башка моего друга нырнула обратно за дверь, и я услышал, как футбольный мячик скачет по ступенькам нашего подъезда.
Сколько продлится этот совет, я не знал. Месяц исправно пил настойку от вранья, которую дал мне врач, и пытался говорить правду. Получалось не всегда. То есть я не всегда хотел ее говорить. Например, зачем говорить то, что и без тебя всем прекрасно известно. Это все равно, что в поддавки играть. Дяде Науму правда вообще не нужна. А тете Хебе нужна, но выборочная. Мама и папа и так про меня все знают. А тете Тане Пиркиной, по-моему, вообще фиолетово, что я говорю. Она даже не слушает. Бабай с Абикой слушают всегда, слушают внимательно и верят, от этого врать им неудобно. Врать всегда неудобно, когда тебе верят искренне. Еще есть тетя Валя – воспиталка. Ей врать скучно. Всегда один и тот же ответ: «Вот все будут играть, а Муратов в углу стоять». Двух своих друзей, Иваниди и Пиркина, я в расчет не беру – у нас с ними договор! Мы не врем друг другу ни при каких правдивых обстоятельствах.
– Я считаю, – подвела итог совета тетя Хеба, – еще один поход к врачу обязателен! Нужно закрепить начатое. Врет он уже меньше. Хотя вчера еще насочинял мне, что в «Целинном» колбасу дают! Так что лучше сводить.
Мама взглянула на тетю Таню.
– Я тоже так считаю. Он своим враньем Давида путает. Всякую ересь ему несет. Сказал, что Шимон Перес его дядя, а Нетаньяху – тетя, хоть и притворяется дядей, и скоро они поженятся. Давид всю ночь плакал, пока я ему валерьянки не дала. Так что своди, пусть еще раз проверят. Может, он нам тут врет, что он не врет?
– Свожу, – мама погладила меня по голове, – иди, поиграй, а мы пока тут чай попьем.
