– Главное сейчас в Москве! – сказал Серго. – Там парад – ого-го! Миллионы людей на площадях. Горбачев стоит. О перестройке говорит. Говорите со мной, – прошептал он, – чтоб мимо прошли.
Тетя Рая громко икнула. Патруль взглянул на нас.
– С Первым мая! – радостно заявил я, протягивая им ветку сирени.
– С первым, – внимательно оглядел нас молодой патрульный и, засунув большой палец за ремень, двинул дальше.
– Прошли, – выдохнул Серго, – на работу сразу катают. Пиво даже нельзя.
– Сухой закон, – напомнила тетя Фая, – сухари можно.
Все замолчали. И молчали до тех пор, пока не появился шатающийся мужик в разодранной до пупа рубахе. Мужика заносило из стороны в сторону, и он еле держался на ногах.
– Нальете? – присаживаясь к нам, спросил он. – Худо.
– Да какое худо? – удивился Серго. – Едва стоишь!
– Вот, – он достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и расстелил на лавке. Затем, опять же из карманов, достал бутылку водки, яблоко и пару конфет. – Давайте! А то худо! Заберут все равно. Успеть бы!
– Ну, давай, – согласился Серго. – А это кто? Из Политбюро новый кто-то? – он указал на лежащий лист бумаги с напечатанным на нем портретом. – Не видел раньше по телеку.
– Да хер его знает. Новый, старый, – тяжело задышал мужик, – выдали на парткоме каждому, сказали нести. Я рамку сломал и для дела оставил.
– На… На… ну этот же, наш новый, – узнала на портрете кого-то тетя Фая, – ну недавно, после русского встал. Насыбаев вроде. Из металлургов, кажется.
– Хер его знает, – разом повторили за мужиком Серго и дядя Наум и, стукнувшись стаканами, выпили водку.
– Меняются каждые полгода, – занюхивая яблоком, заметил Серго, – запоминай их. Я уже вас не помню, как зовут, а его и подавно забуду.
– Это точно, – горестно сказал мужик, – я вас и не помню! Ну, бывайте! – он поднялся с земли и, зашатавшись, пошел дальше.
– Давай, – сказал дядя Наум и тоже засобирался домой. Я нарвал еще сирени, устроился поудобней на шее. – Пацана отведу домой и приду. Рая! Вечером не забыла – проверка гидравлики? Ко мне пойдем проверять.
– Не забыла, – смотря куда-то в пол, ответила тетя Рая и снова икнула.
– Пиджак потом заберу, – обратился дядя Наум к тете Фае, – мигом туда – обратно!
Наш миг растянулся до позднего вечера. Путь домой через празднующий город оказался непростым. Вышли мы вроде бы правильно – в сторону Ишима. Но сразу же свернули в обратную сторону, так как дядя Наум решил зайти к своему другу Жасику. От Жасика мы пошли к Петру. От Петра к Вахе, от Вахи к Алику, и как назло никого из них не было дома. Покружив по району, мы вновь вернулись к скверику с сиренью. На нашей лавке уже никого не было. Серго и две кентаврихи куда-то делись. Лишь портрет лежал на скамье. Я попросил дядю Наума нагнуться и, подняв лист, запихал его в куртку.
Стало темнеть. Сорвав еще три ветки сирени, я стал усиленно пожирать их в надежде встретить пятилистник.
Дядя Наум, то шатаясь, то плывя, наконец-то добрался до дому и пришвартовался у подъезда.
– Где вас носило? – закричала мама с балкона, – ничего доверить нельзя. Попросили же один раз в жизни!
– Я его не потерял, – еле прошептал дядя Наум и, сняв меня с шеи, лег на лавку, – не потерял!
Быстро заскочив домой, я сунул ветку сирени в карман штанов и уже на балконе, приделав к палке прищепку, прицепил на нее лист бумаги с портретом. Засунув конец палки между перил, стал внимательно разглядывать оставшуюся ветку сирени.
Мама с кухни звала на ужин.
– Ну… давай… пятилистник… ну где же ты!
– Кушать, – в приказном порядке донеслись до меня слова мамы, – живо руки мыть.
– Ну, пожалуйста, – доедая остатки ветки, я уже практически потерял надежду встретить его, как вдруг, просчитав четыре листа, увидел – пять!
– Считаю до трех! – уже грозно раздался голос мамы. – А то «Спокойной ночи» не включу!
– Пять, ма! – заорал я и забежал на кухню. – Я его нашел.
– Кого? – удивилась мама. – Кого ты нашел? Ты нас с папой видел в колонне?
– Видел, – сказал я, и ударивший мне в нос запах котлет, тушеной капусты и сладкого компота вывернул мои внутренности наизнанку.
– Ты что ел? – ужаснулась мама и подхватила меня за руки.
…Всю ночь я не отходил от тазика. Утром приехала «скорая помощь», и врач, щупая мой живот, радостно сообщила:
– Ничего страшного! Вот от мойвы по городу отравление – там да. А этот всего лишь сирени переел. Выживет.
От слова «сирень» меня вывернуло вновь, и мама, вытирая бумагами пол, причитала:
– Это ж надо додуматься. Это ж… надо так!
Через день мне стало легче. Я отдал засохший пятилистный цветок сирени дяде Науму, который болел и не вставал с кровати.
– Поможет! – протянул я ему листок. – Волшебный!
– Спасибо, друг! – вымученно улыбнулся дядя Наум. – Теперь уж точно поможет! Только в магазин сгонять надо. Сможешь? К Райке… она даст!
– Смогу, – согласился я и, получив от него горсть монет, выбежал на улицу.
