Только Балабанова могла гарантировать преемственность старой руководящей группы. Поэтому в 1927 году она переехала в столицу Франции, в следующем году, на марсельском съезде 8–9 января, ее приняли в секретариат ИСП вместо Уго Коччиа и назначили редактором Avanti! возрожденной в виде еженедельника. Максималисты сумели уговорить ее, поскольку к этому времени было создано Bureau des partis socialistes revolutionnaires, небольшая революционная организация, состоявшая из единомышленников, которые яростно оспаривали и возрожденный Социалистический интернационал, и Третий интернационал ненавистных большевиков. Эта инициатива Третьего интернационала была делом рук Поля Луи, редактора L’Humanite[237], который ушел из коммунистической газеты по тем же причинам, что заставили Анжелику порвать с Москвой. Именно она, Балабанова, была избрана в секретариат этого небольшого Интернационала с большими амбициями. Поэтому ей пришлось против воли переехать в Париж, где ее жизнь стала невыносимой. Правда, в Вене ей тоже приходилось нелегко.
О своем бедственном положении она говорит в письме 1925 года, которое отправляет из Австрии своей лучшей подруге, анархистке литовского происхождения Эмме Гольдман: «Я уже месяц без комнаты»[238]. А между тем в Вене она хорошо известна. В газетах ее называют «самой интересной женщиной XX века». Гольдман советует ей воспользоваться этой известностью, чтобы заработать немного денег и жить достойно. Анжелика следует совету лишь частично: она предпочитает преподавать языки и писать стихи, которые никто не публикует.
Анжелика и Эмма уже давно дружат. Они познакомились в Москве в 1920 году. Анархистка приехала из США, и ей понадобилось всего несколько месяцев, чтобы понять, что ее никто не ждал в стране победившей революции, да и сама революция не оправдала ее надежд – не из-за людей, а из-за идей, которые ими двигали. В этом вопросе очевидно расхождение во мнении с ее русской подругой. Эмма не выносит идеологического упрямства Анжелики, ее неспособности извлечь уроки из этого ужасного опыта.
Конечно, я понимаю, что у нас противоположные позиции по поводу диктатуры. Печально, что ужасные результаты диктатуры в России не заставили тебя пересмотреть свою систему ценностей. Но, зная твою глубокую искренность, я уважаю твою точку зрения, хотя не могу ее разделить. Более того, чем дальше, тем больше я прихожу к выводу, что теории не делают людей, т. е. они не способны объяснить то, что не относится к человеческой природе. В тебе столько красоты и глубины, что независимо от твоих теорий я все равно любила бы тебя и очень уважала. Возможно, если бы ты уделяла больше внимания людям и их качествам, теории не были бы такими серыми, мрачными и не приводили бы к стольким трагедиям. Я согласна с тобой, что Троцкому не хватает смелости, а жаль, потому что у него есть все качества, которые могли бы сделать его выдающейся фигурой в сегодняшней России: почему-то он не кажется таким холодным и жестким, как Ленин. Возможно, большая умственная разносторонность не сочетается с железной решимостью. В любом случае для русской революции не имеет значения, что Троцкий менее твердый и жесткий, чем Ленин: революция была подавлена режимом, а люди режима – всего лишь марионетки. Зато я рада, что ты чувствуешь себя лучше, физически и умственно, хотя тебе приходится бороться за выживание. Я знаю, насколько отвратительны были для тебя так называемые привилегии, поэтому рада, что ты оказалась вдали от гнилой московской атмосферы. Я и сама рада, что живу далеко от нее, хотя я не в твоем положении. Тем не менее я сильно переживаю, что мы оказались отрезанными от России и ее трагедии, и от людей, для которых мы могли бы сделать так много. Я счастлива, что ты нашла отдушину в поэзии: надеюсь, ты будешь продолжать. Не хочу кривить душой и не скажу, что все твои стихи хороши, но учитывая, что ты начала писать стихи совсем недавно, я думаю, что ты пишешь отлично. Как забавно, что тебе отказали в британской визе. Утешься, дорогая Анжелика: в визе тебе отказало консервативное правительство. А мне отказало в визе социалистическое правительство Австрии. Надеюсь, ты сможешь поехать в Париж, где поднимешь себе настроение…[239]
Однако в Париже дела обстоят еще хуже. Денег совсем мало, зато много времени потрачено впустую на собрания и споры, настолько шумные, что владелец заведения то и дело вбегает в комнату, чтобы посмотреть, что там происходит. Должность секретаря утомляет Анжелику, деятельность эмигрантов кажется ей ненатуральной, чуть ли не бесполезной. Но как она может отказаться, видя перед собой товарищей, готовых на любые жертвы, лишь бы не опустить свое знамя?
