— Но почему ты вдруг решил, что я могу быть причастна ко всему этому?
Руки Райана, лежащие на тонком покрывале, задрожали.
— А кто бы это еще мог быть? Я же точно знаю, что это не моих рук дело. Тогда чьих?
— Но зачем мне было это с ней делать?
— Я подумал, что вы могли… Ну, подраться, что ли.
— Ради чего нам драться?
— Из-за меня, например.
— Господи, Райан. Ты всегда считал и продолжаешь считать, что мир вертится только вокруг тебя.
— Да знаю я, знаю. Но тогда… Я сказал Аманде, что не могу быть с ней из-за тебя, и поэтому… В ту ночь я словно с ума сошел. Мне показалось, что, разозлившись на меня, она решила выместить свой гнев на тебе, и…
— И что? Ты подумал, что это я взяла весло и врезала ей по голове?
— Знаешь, теперь, когда ты произносишь это вслух, это звучит совершенно безумно, но…
В ушах у нее отчаянно зазвенело. Она вспомнила вес этого весла, то, как вода окрашивалась в красный цвет, когда она пыталась его отмыть. Немного крови осталось у нее на руках, и она опустила их в воду, пытаясь оттереть ладони друг о друга, словно в былые времена, когда она пробовалась на роль леди Макбет.
— …но тогда это казалось единственным объяснением.
— Тебе придется рассказать мне все в подробностях. Так что будь добр, отмотай-ка назад.
— И с чего же мне начать?
— Может, с того, откуда ты узнал, где искать Аманду?
Мэйси пошевелилась. Райан отбросил волосы со лба и уставился на нее.
— А ведь это правда, знаешь ли.
— Ты о какой правде сейчас говоришь?
— Не понять, что значит любовь, пока не почувствуешь себя внутри того, кого любишь.
— Ах ты!..
— Да нет, я не это имел в виду.
— Неужели?
Они не сводили друг с друга глаз.
— Значит, — подсказала Марго, — в ночь, когда вы расстались с Амандой…
— Я вернулся в лагерь где-то в час ночи, я уже упоминал об этом. Мы немного поболтали с Таем, а потом я лег спать. Проспал несколько часов, но… это был как бы не настоящий сон, не тот, который приносит облегчение, понимаешь? Проснулся я часов в пять. И снова заснуть уже не мог. Я чувствовал себя полным козлом от того, как я поступил с ней… и от того, что бросил ее. Так вот, я встал и пошел к озеру. Это было где-то в пять тридцать. Думал так — вернусь на Остров, извинюсь, прежде чем мы все встретимся на веранде за завтраком, но, когда я добрался до Боут Бич, я увидел… На полпути между берегом и Островом было каноэ. Я видел, что в нем кто-то есть, но кто именно — разглядеть не мог. Так что побежал в домик за биноклем. Когда вернулся, то залез на спасательную вышку, чтобы понять, кто же в нем сидит… и это была она, а каноэ просто дрейфовало у Сикрет Бич. А ее руки, Господи, ее руки… И тут я перестал хоть что-то соображать, я бросился сквозь лес, и когда добрался до Сикрет Бич, каноэ уже почти прибило к берегу. Она вся побелела, даже кровь перестала сочиться из раны на виске. Все, что я мог подумать — это о том, что когда-то читал в каком-то детективе — если кровь перестает течь, то… В общем, сама знаешь. И я подумал — неужели ты это сделала? Я ведь спрашивал тебя — кто еще мог сотворить подобное?
— Значит, вот как ты думал все это время…
— Вообще-то я изо всех сил старался об этом не думать.
— Знаешь, папочка, о чем тебе следовало бы поразмыслить? Кем на самом деле была Аманда?
Когда она глубокой ночью вернулась в Макау вместе с близняшками, Мэри подивилась — а зачем вообще она оттуда ушла? На что она надеялась? Что они вместе с Райаном и ее сестрами соберутся вместе, выкурят трубку мира, и это хоть как-то поможет? Маловероятно. Пусть кинофильмы сколько угодно пытаются внушить публике идею о том, что смерть кого-то близкого навсегда меняет человека. Она же была реалисткой. Люди не меняются. Да, они могут слегка измениться в лучшую или худшую сторону, но внутри остаются прежними. И даже когда происходят эти поверхностные изменения, вызванные в первую очередь элементарным человеческим эгоизмом, человек продолжает оставаться эдаким нарциссом, зацикленном на самом себе — что же в этом хорошего? Ведь человек остается самим собой.
Так какое место Мэри занимала в семье? Близняшки вечно держались рядом, Райан и Марго всегда находили общий язык. А что насчет нее самой? Она была ни то, ни се.
Из радио в основном доносились лишь статические помехи, в машине Марго стоял неприятный затхлый запах. Заднее сиденье было забито папками с нотами и кофрами с инструментами. Под влиянием момента она перетащила часть всего этого на центральное место — именно на нем она когда-то восседала в семейном фургоне.
Вот же ирония судьбы — по радио наконец пробилась песня «Вот как мы с тобой застряли». Ее задорный ритм помог ей снова почувствовать себя почти счастливой. Да и как же это было бы здорово — застрять где-нибудь вдвоем с любимым человеком.
