Медсестра удалилась через заднюю дверь. Лидди краем уха услышала чей-то разговор. Похоже, ее племянницы расспрашивают Мэри и Шона о том, что тут произошло. Мэри изо всех сил старалась не сгущать краски, умалчивая о том, как Райан потерял сознание, как он покрылся потом, как у него отвисла рука. Она ни словом не упомянула о доске для записей, которая по-прежнему торчала на веранде. На ней по-прежнему были пометки, которые так ничего и не объяснили.
Медсестра вернулась. — Сейчас с ним доктор. Думаю, скоро семья сможет его навестить.
— Значит, с ним все будет в порядке?
— Я попрошу доктора сообщить вам.
Медсестра улыбнулась ей. У нее были рыжие волосы, а лицо усыпано веснушками; Лидди понимала, что ее улыбка может означать только «все будет хорошо». Может, с Райаном действительно все будет хорошо… только бы так и было.
— Благодарю вас.
Двадцать минут спустя их снова позвали.
Они сгрудились в дверях палаты, где лежал Райан. Он выглядел несоразмерно большим на больничной койке, его окружали какие-то провода, прикрепленные к груди, а находящиеся поблизости аппараты деловито гудели. Всем им здесь определенно не хватало места, так что Лидди подалась назад. Она тут уж точно не нужна. В особенности — Райану. С ним все обойдется. Подумаешь, микроинфаркт. Его подлечат, понаблюдают за ним, подержат на диете. И никаких тебе операций. Скоро он вернется домой.
Кэрри заплакала, а Саша захотела забраться в койку к отцу. Лидди поняла, что машинально отступает к двери, внезапно ощутив приступ клаустрофобии. Она попыталась пройти в приемную, но повернула куда-то не туда и оказалась у входа в другое крыло больницы. Похоже, тут был стационар. Автоматически она толкнула дверь. Толком она не понимала, зачем направляется туда — перед ней открылась анфилада из палат, а преобладающим в коридоре звуком было шуршание аппаратов искусственного дыхания. Что на самом деле поразило Лидди, так это то, что тут все было нараспашку — казалось, любой мог сюда проникнуть безо всяких вопросов, что он здесь забыл или кого хочет увидеть. Да и вообще, имеет ли этот любой право заходить сюда?
Она остановилась у третьей двери. Была ли она здесь раньше? Или просто догадывается об окружающей обстановке по многочисленным описаниям Марго?
Она вошла в палату. На стене была фотография лагеря — прекрасный закат. По стилю, в котором был сделан снимок, она поняла, что это работа ее матери. Под этим фото на кровати лежала Аманда, в которой, похоже, еще теплилась жизнь. Она была совершенно истощена, худа как смерть. Волосы ее исчезли. Грудь механически поднималась и опускалась. На стоящем рядом мониторе, отвечающем за контроль мозговой деятельности, тянулась прямая линия. Похоже, активность мозга Аманды была на нуле. Или она была минимальной. Да, «минимальной» — именно это словечко врезалось ей в память много лет назад. Аманда жила, но на минимальном уровне. По сути, она была тем, что медики называют «овощем» и пребывала в перманентном вегетативном состоянии. Кто знает, сколько оно могло продлиться, и когда настанет день, в который даже все эти механизмы окажутся не в силах поддерживать в ней хотя бы такую жизнь.
В любом случае, все, что она узнала, она навсегда сохранит в памяти. А особенно — еле заметные всплески биения сердца на еще одном мониторе.
Сколько же всего я запомнила о той ночи. Например, какими были губы Райана.
Соленый вкус моих слез.
Свистящий звук, за которым последовал удар.
А потом — темнота. Приглушенный крик человека, который обнаружил меня. Плеск лодки.
Может, я уже говорила обо всем этом?
Я почти не понимала, что происходит. Для меня время остановилось в то утро, когда я была с близняшками. Помню свои крики, помню вой сирены. Какие-то иголки, какие-то флаконы. Человеческий плач.
С тех пор ничего не изменилось.
Та же кровать.
Та же комната.
Те же иглы, те же флаконы. Тот же плач.
Но я не очнулась. Хотя и не спала.
Я не была живой, но не была и мертвой.
У меня остались только воспоминания. И последняя ночь моей настоящей жизни снова и снова вставала передо мной.
Может, я в аду?
Или в раю?
Я уже никогда об этом не расскажу.
— Ну же, Марго!
