– Блин, хрен с ним. – Брайен облизывает губу и смотрит на меня в отчаянии. – Просто… – говорит он. – Просто…
Он что, заикаться начал?
– Просто что? – спрашиваю я.
– Просто не переживай, ладно? – Слова срываются у него с губ, кольцом обхватывают мое сердце и вырывают его из груди. Я понимаю, о чем он.
– Из-за чего не переживать? – прикидываюсь я.
Его губы изгибаются в полуулыбке.
– Что тебе астероид в голову попадет. Это крайне маловероятно.
– Отлично, – отвечаю я, – не буду переживать.
И я больше не переживаю.
Не переживаю, и когда через несколько секунд он произносит с широченной ухмылкой:
– А я видел, что ты там рисовал, чувак.
И я не переживаю, что сегодня вечером продинамлю Джуд, и во все последующие вечера тоже. Не переживаю, когда она возвращается домой и застает на террасе Брайена с осами, которые всем роем позируют мне, изображая какую-то фотку, которую они видели в журнале. Не переживаю, когда вечером она говорит:
– Мамы, значит, тебе мало было? И
И я не переживаю, что это были последние слова, которые она сказала мне за все лето.
Я не переживаю, что и я –
Я не переживаю, что прикидываться, будто я, как все, оказывается не так сложно, как я воображал. Менять цвет кожи, как жаба. Мазаться тормозной жидкостью.
Я не переживаю, что, когда мы с Брайеном оказываемся одни в лесу, или у него на крыше, или в гостиной смотрим бейсбол (ну и ладно), он воздвигает между нами электрический забор, и я никогда не рискую даже провести рядом рукой, но, когда мы на людях, например, на Пятне, этот забор пропадает, и мы, как неуклюжие магниты, налетаем и натыкаемся друг на друга, тремся руками, касаемся ногами, плечами, хлопаем друг друга по спине, а иногда и по ноге, хотя на это нет особых причин, но приравнивается к заглатыванию молнии.
Я не переживаю, что весь фильм про инопланетян наши ноги совершают микроскопические движения: его – вправо, вправо, вправо, моя – влево, влево, влево, пока не встречаются на полдороге – и крепко не прижимаются друг к другу на такие полные безумия раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь секунд, что мне приходится вскакивать и бежать в туалет, потому что меня разрывает. Я не переживаю, когда возвращаюсь на свое место и все начинается заново, только на этот раз наши ноги находят друг друга немедленно, и он хватает меня под подлокотником за руку, сжимает ее, и мы умираем от электрического разряда.
Я не переживаю, что в это время с другой стороны от меня сидит Хезер, а с другой стороны от него – Кортни.
Я не переживаю, что Кортни все еще не вернула Брайену его счастливую шляпу и что Хезер не сводит с меня своих древних серых глаз.
Я не переживаю, что мы с Брайеном ни разу не поцеловались, ни единожды, сколько я его ни гипнотизирую, сколько ни прошу об этом Бога, деревья и каждую молекулу, которая встречается мне на пути.
Самое главное, что я не переживаю, когда однажды нахожу на кухонном столе записку, в которой Джуд просит маму прийти на пляж и посмотреть на ее песчаную скульптуру. И, не переживая, хороню эту бумажку на самом дне мусорного ведра. Не переживаю совершенно, хотя у меня от этого начинает болеть живот, да даже не живот, а вся душа, от того, что я наделал, от того, что я смог так поступить.
А следовало переживать.
Ох как следовало переживать.
Завтра утром Брайен уезжает в свой пансион на осень, и сегодня я оказываюсь в преисподней, ищу его. До этого я никогда не ходил на вечеринки и не знал, что это все равно что оказаться глубоко-глубоко под землей, где расхаживают демоны с горящими волосами. Я совершенно уверен, что никто тут меня не видит. Наверное, это потому, что я слишком маленький, слишком тощий или еще что. Родители Кортни уехали, ее старшая сестра замутила вечеринку, и она решила, что мы к ним присоединимся, тоже устроим оргию по случаю отъезда Брайена. А я не хочу никакой прощальной вечеринки. Я хочу уехать с ним, улететь на самолете в Серенгети и увидеть миграцию голубых гну.
