– Я так тобой горжусь. – Голос у нее спокойный и глубокий, я чувствую себя в безопасности. – Ты знаешь, как я горжусь? – Это я знаю. И больше ничего. Я киваю, и мама обнимает меня. – Ты меня вдохновляешь, – добавляет она, и мы вдвоем взлетаем в воздух. Она стала моими настоящими глазами. Кажется, что моих рисунков и картин нет, пока она их не увидит, они как будто невидимые, пока она не сделает вот такое лицо и не скажет: «Ноа, ты заново творишь мир. Рисунок за рисунком». Мне так жутко хочется показать ей, как я нарисовал Брайена. Но я не могу. Он как будто бы услышал, что я о нем думаю, и повернулся в мою сторону, он как силуэт в огне, идеальная картина, она так хороша, что пальцы начинают трепетать. Но я больше не буду его рисовать. – Зависимость от красоты – это неплохо, – мечтательно произносит мама. – «Красота – это почерк Бога», как сказал Эмерсон. – Она всегда таким голосом говорит о том, каково быть художником, что мне начинает казаться, будто у меня в груди все небо. – У меня эта зависимость есть, – шепчет она. – Как и почти у всех художников.
– Но ты же не художница, – шепчу я в ответ.
Она не отвечает и напряглась всем телом. Не знаю почему.
– Черт, где Ральф? Черт, где Ральф?
Это ее расслабляет, мама начинает смеяться.
– Мне кажется, что Ральф скоро будет. Грядет второе пришествие. – Она целует меня в затылок. – Все будет хорошо, мой любимый, – говорит мама, потому что она механик, который чинит людей, и всегда знает, когда во мне что-то ломается. То есть я так думаю, пока она не добавляет: – У нас у всех все будет хорошо, честно.
И даже раньше, чем все становится на свои места, она уходит. А я остаюсь смотреть из окна, пока комнату не заливает тьма, и пока те пятеро не уходят в сторону Пятна, счастливая шляпа Брайена при этом на счастливой голове Кортни.
Отстав от остальных на несколько шагов, с камня съезжает и Хезер, продолжая смотреть вверх. Она вскидывает руки, как лебедь, а потом опускает. Она птица, думаю я. Разумеется. А не лягушка. Я ошибся.
Во всем.
На следующее утро я не лезу на рассвете на крышу, потому что решил не выходить из своей комнаты, пока Брайен не уедет в свой пансион за пять тысяч километров отсюда. Осталось всего семь недель. Когда захочется пить, буду брать воду у растений. Я лежу в постели, уставившись на репродукцию «Крика» Мунка. Жаль, что не я написал этот портрет чувака, который очевидно слетел с катушек.
Как и я сам.
За стеной мама ругается с Джуд. Их перебранка становится все громче. Сейчас мне уже кажется, что сестра ненавидит маму даже больше, чем меня.
Мама: Джуд, успеешь побыть взрослой, когда повзрослеешь.
Джуд: Да я всего лишь губы накрасила.
Мама: Не надо краситься помадой, и раз уж мы начали, то скажу, что и юбка слишком короткая.
Джуд: Тебе нравится? Сама сшила.
Мама: Надо было шить длиннее. Посмотри в зеркало. Неужели ты действительно хочешь быть
Джуд: А какой же еще? К твоему сведению, там в зеркале не кто-то другой, это и есть я!
Мама: Меня пугает, что ты стала такой буйной. Я тебя не узнаю.
Джуд: Да я тебя тоже не узнаю, мама.
Мама действительно в последнее время ведет себя странновато. Я тоже замечал. Например, остановится на красном светофоре и сидит, как будто ей лоботомию сделали, даже после того, как он переключается на зеленый, пока все вокруг не начнут ей сигналить. Или говорит, что будет работать в кабинете, но шпионские вылазки показывают, что она на самом деле просматривает старые фотки, которые притащила с чердака.
А сейчас у нее внутри галопом скачут кони. Мне их слышно.
Сегодня они с Джуд собрались в город, типа женская прогулка, в надежде, что между ними что-то наладится. Но начало уже плохое. Раньше в такие дни папа пытался повести меня играть в мяч, но потом сдался, после того случая, когда я весь футбольный матч смотрел на трибуны, а не на поле, зарисовывая лица зрителей на салфетках. Или, может, это был бейсбол.
Бейсбол. Топор. Говнотопор.
Джуд стучит в мою комнату, как из пулемета, и даже не дождавшись, когда я ей разрешу войти, распахивает дверь. Мама, видимо, победила, потому что сестра смыла помаду и надела цветной сарафан до колена, это одна из бабушкиных моделей. Она похожа на павлиний хвост. Волосы спокойные, как мирное желтое озеро вокруг головы.
– Ты в кои-то веки дома. – Джуд как будто искренне рада меня видеть. Она опирается о косяк. – Если бы мы с Брайеном тонули, ты кого бы стал спасать первым?
– Тебя, – отвечаю я, радуясь, что она не задала этот вопрос вчера.
– А если папа и я?
– Я тебя умоляю. Тебя.
– А если мама и я?
– Тебя, – говорю я после паузы.
– Ты не сразу ответил.
– Сразу.
– Нет, далеко не сразу, нуда ладно. Я заслужила. Ты спрашивай.
– Маму или меня?
– Тебя, Ноа. Я всегда буду спасать первым тебя. – Глаза у нее как ясное небо. – Хотя вчера ты мне голову чуть не отрезал, – с улыбкой говорит сестра. – Но это ничего. Я признаю. Я была ужасна, да?
– Да как бешеная.
Она корчит безумную рожу, выпучив глаза, и даже в таком настроении я начинаю смеяться.
