Перестать держаться за его камушек и молиться, чтобы он оказался у моего окна.
Брайен не приходит.
Я буду выражать желание руками, как советовал Сэнди.
Воспользуюсь Оракулом.
Сяду за стол – то есть по традиции – и найду об этом Гильермо Гарсии/Пьяном Игоре/Рок-звезде мира скульптуры все, что смогу. Я должна сделать свою работу, причем обязательно из камня, и только он может мне помочь. Я таким образом достучусь до мамы. Я это чувствую.
Но первым делом я выжму до последней капли вот этот лимон – это заклятый враг обольстительного апельсина.
Чтобы любовь в сердце свернулась, лучшее средство – лимон на язык.
Мне просто
Встревает бабушка:
– О да, Он, с большой буквы О, и я не о мистере Гейбле. А об этом большом… плохом… британском… волке? – И она смакует последнее слово, пока не высасывает из него весь сок.
– Я не понимаю, что в нем такого, – мысленно отвечаю я. – Разве что приблизительно
И, не сдержавшись, я пытаюсь изо всех сил сымитировать его английский акцент:
– Такой болтун, человеку и слова вставить не даешь. – Улыбка, которую я не хотела показывать ему в церкви, берет власть над лицом, и я начинаю лыбиться стене.
Ох, Кларк Гейбл, прекрати.
Я запихиваю в рот половинку лимона, выталкиваю бабушку из комнаты и говорю себе, что у этого англичанина инфекционный мононуклеоз, герпес, гнилые зубы, то есть тройной запрет на поцелуи – как и у всех остальных классных ребят Лост-коува.
Вши. Страшные английские вши.
У меня от кислятины вся голова морщится, но бойкот снова действует в полную силу, так что я запускаю ноутбук и вбиваю в Оракул:
И вижу вторжение гранитных гигантов.
Огромные люди-скалы. Ходячие горы. Взрывы выразительности. Я немедленно в них влюбляюсь. Игорь сказал, что у него не все в порядке. И по его творчеству видно. Я добавляю в закладки обзоры и статьи, ставлю работу, от которой у меня душа уходит в пятки и в то же время расцветает, на рабочий стол, после чего хватаю с полки учебник по скульптуре, так как уверена, что он там есть. Он совершенно потрясающий, его не может там не быть.
Я оказываюсь права, и вот я уже второй раз перечитываю его откровенно безумную биографию, которой место в бабушкиной библии, а не в учебнике. Я вырываю страницы из книги и вставляю их в этот и так уже распухший кожаный переплет, и тут открывается входная дверь, слышатся суматошные голоса, топот шагов в коридоре.
Ноа.
Жаль, что я свою дверь не закрыла. Нырнуть под кровать? Но я не успеваю, и они прокатываются рядом, заглядывая ко мне и глядя на меня так, будто я – женщина с бородой. И где-то среди этого счастливого гудящего роя спортивных и преждевременно заурядных подростков – мой брат.
Вам лучше сесть:
Ноа записался в спортивную команду Рузвельт-хай.
Правда, по кросс-кантри, а не футбольную, и Хезер в той же команде, но все-таки. Он стал членом группы.
К моему удивлению, через секунду брат разворачивается, заходит в мою комнату, и это все равно что если бы передо мной оказалась мама. Так было всегда – я светлая в папу, а Ноа темный в маму, но сейчас он стал просто жутко на нее похож, и поэтому у меня болит сердце. А во мне вообще ничего маминого нет и никогда не было. Когда нас видели втроем, наверняка думали, что я приемыш.
То, что брат зашел ко мне в комнату, необычно, и у меня скручивает живот. Меня бесит, как я теперь нервничаю в его обществе. Да и плюс то, что я сегодня узнала от Сэнди. Что кто-то без моего ведома сфотографировал моих летающих женщин и отправил их в ШИК. Наверняка это сделал он, а это означает, что брат устроил меня туда, а сам попал в Рузвельт.
Даже с лимоном во рту я чувствую вкус вины.
– Это… привет, – говорит он, расхаживая из стороны в сторону в своих грязнющих кроссовках, все глубже и глубже втаптывая грязь в мой белый плюшевый ковер. Я молчу. Да он мог бы мне ухо отрезать, и я бы смолчала. Лицо у него – полная противоположность тому, что я видела сегодня на фоне неба. Запертое на амбарный замок. – Ты в курсе, что папа на неделю уезжает? Мы… – он кивком указывает на свою комнату, откуда доносятся музыка и смех, – решили, что круто бы устроить вечеринку. Ты не против?
