– Джуд, тебе бы серьезно… – начинает папа, но тут очередная, в чем я не сомневаюсь, чертополоховая лекция на тему моего чрезмерного увлечения библией либо отношений с бабушкой на расстоянии (о маме он не знает) прерывается, потому что папу как подстрелили из оружия шокового действия.
– Пап? – Он побледнел – ну, насколько это возможно. – Папа? – повторяю я и понимаю, что он, словно обезумев, смотрит на экран компьютера. На «Семью скорбящих»? Эта работа Гильермо Гарсии полюбилась мне больше всего из того, что я видела, хотя она и очень грустная. Три массивных убитых горем каменных великана, они напоминают мне нас троих – полагаю, что и мы с папой и Ноа точно так же выглядели на маминой могиле – как будто мы сейчас рухнем вслед за ней. Папа, наверное, вспомнил то же самое.
Я смотрю на Ноа и вижу, что и он в таком же состоянии и тоже уставился на экран. И амбарный замок спал. Чувства засветились красным светом у него на лице, шее и даже на руках. Многообещающе. Он реагирует на искусство.
– Ага, – говорю я им обоим, – невероятная работа, да?
Ни один из них не отвечает. Я даже не уверена, что хоть кто-то меня услышал.
– Пойду пройдусь, – внезапно говорит папа.
– А у меня друзья, – еще внезапнее бросает Ноа, и они расходятся.
И я одна тут слетела с катушек?
На самом деле про себя я знаю, что двинулась. День за днем я наблюдаю за тем, как у меня отрываются пуговицы и разлетаются в разные стороны. А в папе с Ноа меня пугает то, что они воображают, будто с ними все в порядке.
Я иду к окну, открываю, и в комнату влетают пугающие стоны и карканье гагар, гром зимних волн,
Нет.
Я закрываю окно, рывком опускаю жалюзи.
Если один из близнецов порежется, у второго потечет кровь.
Позднее вечером я сажусь за компьютер и вижу, что мои закладки с Гильермо Гарсией стерты.
А «Семья скорбящих» на заставке заменена на одинокий фиолетовый тюльпан.
Когда я спрашиваю об этом Ноа, он говорит, что не понимает, о чем речь, но я ему не верю.
Вокруг громыхает братова вечеринка. Папа на неделю уехал на конференцию по паразитам. Рождество прошло гадко. И я преждевременно написала свои новогодние резолюции, хотя нет, это будет новогодняя
Ну и т. д.
Я секунду назад вводила все эти вопросы в Оракул и ответ получила убедительный. Я решила, что настоящий момент – самый подходящий, особенно с учетом того, что гости Ноа – включая Зефира – стучат в мою дверь, так что я заперла ее и поставила перед ней комод. Поэтому я вылезла в окно, но предварительно сгребла в карман толстовки все двенадцать птичек удачи из морского ежа. Они слабее чем четырехлистный клевер и даже красное морское стекло, но придется обходиться этим.
Я смотрю на отражатели, идущие посередине спускающейся с горы дороги, прислушиваюсь, нет ли там машин и серийных убийц. Опять густой туман. Реально стрёмно. Идея очень плохая. Но я уже подписалась, так что бросаюсь бежать через это белое, холодное и мокрое ничто и молить Кларка Гейбла, чтобы Гильермо Гарсия оказался обычным маньяком, а не таким, который убивает девочек, и стараюсь не думать о том, застану ли я англичанина. О его разноцветных глазах, о бурлящем в нем напряжении, о том, что он показался таким знакомым, что назвал меня падшим ангелом и сказал: «Ты – она», так что вскоре все это недумание приводит меня к двери студии, из-за которой льется яркий свет.
Пьяный Игорь наверняка там. Передо мной стоит его образ – сальные волосы, черная проволочная борода, синие мозолистые пальцы. И от этого начинается чесотка. Наверняка у него вши. Ну, то есть если бы я была вошью, я бы поселилась именно на нем. Столько волос!
Я чуть-чуть отхожу назад, замечаю, что по обе стороны здания идут окна и во всех горит свет – студия должна быть там. У меня начинает формироваться идея. Отличная. Возможно, есть вариант незаметно подсмотреть… да, вон там, сзади, пожарная лестница, оттуда. Я хочу видеть гигантов. И Пьяного Игоря тоже, из-за стекла как раз будет отлично. Это просто гениально. И вот я уже перелезла через забор и бегу по узкой улочке, на которой хоть глаз коли, как раз в таких местах девочек убивают зубилами.
