Я смотрю на него, вытаращив глаза, умоляя инопланетян, или Кларка Гейбла, или кто там отвечает за похищение душ вернуть моего брата. Помимо того, что он связался с дурной компанией и устаивает вечеринки, этот Ноа еще и встречается с девчонками, следит за прической, тусуется на Пятне, смотрит с папой спортивные игры. Что касается всех остальных шестнадцатилетних пацанов: это нормально. Но в случае с Ноа это значит одно: смерть духа. Книга с неправильной историей. Мой брат, звезданутый революционер, искупался в тормозной жидкости, выражаясь его словами. Папа-то, разумеется, жутко рад, он думает, что Ноа с Хезер вместе – но это не так. Я, похоже, единственная, кто понимает, насколько все плохо.
– Слушай, Джуд, ты в курсе, что у тебя между зубов лимон?
– Конечно, – отвечаю я, хотя это звучит не особо отчетливо по очевидной причине. О, эврика! Пользуясь внезапно образовавшимся между нами языковым барьером, я говорю, глядя ему прямо в глаза: – Ты что сделал с моим братом? Если увидишь его, передай, что я по нему скучаю. Скажи, что…
– Эй! Я из-за этого сраного лимона ни черта не понимаю. – Ноа встряхивает головой, как папа, и я понимаю, что он сейчас за меня возьмется. Его тоже беспокоит мой образ жизни, так что мы, наверное, оказались на равных. – Знаешь что, я на днях брал твой ноутбук, чтобы позаниматься, потому что Хезер сидела за моим. И увидел историю твоих запросов. – Ой! – Джуд, блин. Сколько, по твоему, болячек ты можешь подхватить за одну ночь? И эти долбаные некрологи – со всей Калифорнии, похоже, собрала. – Кажется, самое время представить себя на лужайке. Брат показывает на лежащую у меня на коленях открытую библию. – Может, бросишь на время эту поганую книжонку, и, я не знаю, погулять пойдешь? Поговоришь с кем-нибудь, помимо мертвой бабки. Подумаешь о чем-нибудь, кроме смерти. Мне так…
Я вынимаю лимон.
– Что? Неловко за меня? – Я вспоминаю, как сказала ему такое однажды – что мне за него стыдно, – и содрогаюсь от воспоминаний о том, какой я тогда была. Возможно ли, что наши души поменялись телами? В третьем классе миссис Майклз, учительница по рисованию, велела нам нарисовать автопортреты. Мы с братом сидели в разных концах класса и, даже не обменявшись взглядами, нарисовали друг друга – я его, а он меня. Вот и сейчас иногда такое чувство.
– Я не это хотел сказать, – говорит Ноа, проводя рукой по своим пышным волосам, но обнаруживает, что их нет. Вместо этого он кладет руку на затылок.
– Это.
– Ну ладно, это. Потому что это
– Ноа, я просто стараюсь тебя уберечь, хотя ты сертифицированный артишок.
– Джуд, ты совсем двинулась.
– Да ты знаешь, что двинутые люди делают? Устраивают вечеринку на вторую годовщину смерти матери.
По его лицу расходится трещина, но уже через миг заклеивается обратно.
– Я знаю, что ты там! – хочу крикнуть я. Это правда, я знаю.
Вот почему:
1. По его придурочной помешанности на прыжках с обрыва и тому величественному виду, который я наблюдала сегодня, когда он летел по небу.
2. Иногда Ноа, бывает, сидит, сгорбившись, в кресле, лежит у себя на кровати или, свернувшись клубочком, на диване, я машу рукой у него перед лицом, а он даже глазом не моргнет. Как будто слепой. Где он бывает в такие моменты? Что он там делает? Я-то подозреваю, что рисует. Что за непроглядными стенами этой крепости, построенной из всех возможных условностей, в которую он превратился, находится офигенский музей.
И самое главное: 3. Я выяснила (не один он смотрел историю моих запросов), что Ноа, который почти не пользуется Интернетом (он, наверное, единственный подросток в Америке, равнодушный к виртуальной реальности и социальным сетям), публикует на сайте «Утраченная связь» сообщение, почти каждую неделю, и всегда одно и то же.
Я за этим слежу – ему ни разу не ответили. Я уверена, что он пишет Брайену, которого я не видела со дня маминых похорон, он, насколько мне известно, не возвращался в Лост-коув, после того как его мать переехала.
К слову сказать, я в курсе, что творилось между Брайеном и Ноа, даже если никто другой этого не замечал. Когда он тем летом возвращался по вечерам после встреч с ним, он рисовал Ноа и Брайена, пока у него не начинали болеть и пухнуть пальцы настолько, что он подходил к холодильнику и засовывал руки в морозилку. Он не знал, что я наблюдаю за ним из коридора и вижу, как он стоит у холодильника, прижавшись лбом к холодной дверце; он закрывал глаза, а его мечты кружили рядом с телом.
Как только он уходил утром, я просматривала его тайные альбомы, которые он прятал под кроватью. Казалось, что Ноа открыл целый новый спектр красок. Новую художественную галактику. Как будто он нашел мне замену.
Чтобы вы знали: больше всего на свете я жалею о том, что пошла с Брайеном в гардеробную. Но той ночью их история не закончилась.
Я о многом жалею, что делала тогда.
Увы, те семь минут с Брайеном в гардеробной не были худшим из моих поступков.
