– Как я и обещал, божественный нектар, – объявляет Гильермо, ставя на стол две дымящиеся кружки. Я сажусь на красный диван у стола. – Теперь поговорим, да? – Он усаживается рядом со мной вместе со своим обезьяньим запахом. Но мне уже все равно. Мне даже плевать на то, что через несколько лет солнце сгорит и вся жизнь на земле вымрет. Ну, лет так миллионов через пять, но все равно, знаете ли что? Мне плевать. Как прекрасно хорошо себя чувствовать!
Гильермо берет со стола пачку сахара и бухает в свою кружку примерно тонну, просыпая примерно столько же.
– Это хороший знак, – говорю я.
– Что?
– Рассыпать сахар. Просыпать соль – не к добру, а вот сахар…
– Впервые слышу, – улыбается он, а потом толкает пачку рукой, она падает, и все ее содержимое высыпается на пол. – Пожалуйста.
Меня переполняет радость.
– Правда, не знаю, в счет ли, если сделать это нарочно.
– Конечно в счет, – отвечает Гильермо, вытряхивая из мятой пачки, которую он оставил на столе рядом с очередным блокнотом, сигарету. Затем откидывается на спинку, прикуривает, глубоко затягивается. В воздухе между нами клубится дым. Он снова принимается меня осматривать. – Хочу, чтобы ты знала, что на улице я тебя услышал. Вот об этом. – Он кладет руку на грудь. – Ты была честная со мной, и я буду честный с тобой. – Гильермо смотрит мне в глаза, и у меня кружится голова. – Когда ты приходила до этого, я был не в форме. Со мной такое иногда случается… И я помню, что прогнал тебя. Что я еще говорил – не помню. Я многое забыл… за всю ту неделю… – Он машет сигаретой. – Но я скажу, что у меня есть причина, почему я больше не преподаю. Во мне просто нет этого, того, что тебе надо. Просто-напросто нет. – Он затягивается и выпускает много серого дыма в сторону гигантов. – Я, как они. Каждый день думаю, что это происходит, что я наконец превращаюсь в камень, с которым работаю.
– И я тоже, – вырывается у меня. – И я каменная. Я как раз об этом на днях думала. И мне кажется, что эта болезнь у всей моей семьи. Фибродисплазия называется…
– Нет-нет-нет, ты не каменная, – перебивает он. – Такой болезни у тебя нет. И вообще никакой болезни. – Гильермо нежно касается моей щеки своим мозолистым пальцем и не убирает. – Поверь мне, – продолжает он. – Если кто-то в этом и разбирается, так это я.
Глаза у него стали очень мягкими. И я могу в них купаться.
У меня вдруг внутри стало так тихо.
Я киваю, он улыбается и убирает руку. Я кладу на это место свою ладонь, не понимая, что происходит. Почему мое единственное желание теперь – чтобы он снова коснулся моей щеки. Еще раз. И чтобы сказал, что у меня все хорошо, и еще, и еще, пока это не станет правдой.
Гильермо тушит сигарету:
– А я вот другое дело. Я уже несколько лет не преподаю. И не буду. Наверное, никогда, так что…
Ой. Я обхватываю себя руками. Я страшно ошиблась. Когда Гильермо пригласил меня выпить кофе, я думала, он согласился.
Что он мне поможет. Мне начинает казаться, что легкие отказывают.
– Теперь я хочу лишь работать. – На его лицо легла тень. – Больше во мне ничего нет. Это все, что я могу, чтобы… – Он не заканчивает, просто смотрит на своих гигантов. – Я хочу думать и переживать только за них, понимаешь? И всё. – Голос его стал серым, как свинец.
Я опустила взгляд на руки, внутри копится разочарование – черное, густое, лишенное надежды.
– Я так понимаю, – продолжает он, – что ты учишься в ШИКе, судя по тому, что ты упомянула Сэнди, так? – Я киваю. – У них же кто-то есть? Какой-то Иван, он же сможет помочь тебе с работой?
– Он в Италии, – говорю я, и голос меня подводит. Нет. Как такое может быть? Только не сейчас, пожалуйста. Впервые за два года у меня по щекам побежали слезы. Я поспешно вытираю их, а потом снова и снова. – Ясно, – говорю я и встаю. – Правда. Все нормально. Это была глупая затея. Спасибо за кофе. – Надо валить. И перестать рыдать. Внутри нарастает такой страшный и мощный всхлип, что он все мои птичьи кости переломает. Джудмагеддон. Я покрепче сжимаю ребра руками и на дрожащих ногах заставляю себя пройти через залитую солнцем студию, через почтовую комнату, а потом и по темному затхлому коридору, от такого контраста я совершенно ничего не вижу, и тут меня останавливает его баритон.
– Тебе настолько надо сделать эту скульптуру, что ты вот так вот плачешь?
Я поворачиваюсь. Он стоит у стены возле картины с поцелуем, скрестив на груди руки.
– Да, – выдыхаю я, а потом говорю спокойнее, – да. – Он готов передумать? Всхлип начинает отступать.
Скульптор поглаживает подбородок. Его лицо смягчается.
– Тебе настолько надо изваять эту скульптуру, что ты готова рисковать жизнью, находясь в одном помещении с этой кошкой, разносчицей смертельных болезней?
– Да, однозначно. Прошу вас.
– И ты уверена, что готова отдать теплое и влажное дыхание глины за холодную и не знающую прощения вечность камня?
– Уверена. – Что бы это ни значило.
– Приходи завтра после обеда. Неси портфолио и альбом. И скажи своему брату отдать уже обратно солнце, деревья, звезды, всё. По-моему, тебе это нужно.
– Вы согласились?
– Да. Хотя не знаю почему.
