Я подарю тебе солнце полностью

Вот это было подло. И он что, думает, что я учусь в городе, в Институте? Что я в колледже?

– Он согласился, – победоносно отвечаю я, проигнорировав этот выпад. – Никому другому, девушке или нет, не нужна его помощь так, как мне, чтобы наладить отношения с умершей матерью. У меня уникальная ситуация.

– Да? – Он дико доволен. – Молодец. – Я снова попадаю в прожектор его взгляда, и у меня так же, как и тогда, в церкви, начинает кружиться голова. – Просто невероятно. Ты молодец. Он уже очень и очень давно не берет учеников. – Я начинаю нервничать. И он тоже. Тыдыщ, бум, капут. Пора уходить. Но для этого надо двигать ногами. Шевелись, Джуд.

– Повезло, – говорю я, стараясь не споткнуться, когда прохожу мимо него. Руки я запустила поглубже в карманы, одной схватилась за луковицу, а другой – за мешочек с защитными травами. – Тебе бы, кстати, эту штуку на попрыгун поменять. Будет куда безопаснее. – «Для женского пола», – думаю я про себя.

– Что это за попрыгун? – спрашивает он у моей удаляющейся спины. Я не замечаю, насколько нереально мило звучит в его исполнении слово «попрыгун» с английским акцентом.

Я отвечаю, не оборачиваясь:

– Это какое-нибудь большое резиновое животное, на котором можно прыгать. Держишься при этом за уши.

– А, да, хоппер. – Он снова смеется. – В Англии это называется хоппером. У меня был зеленый! – кричитон мне вслед. – Динозаврик, я звал его Годзиллой. Я очень оригинально мыслил. – А у меня была фиолетовая лошадка по имен Пони. Я тоже мыслила оригинально. – Ладно, рад был встрече, хотя и не знаю, кто ты такая. Фотки вышли блестящие. Я несколько раз заходил в церковь, искал тебя. Думал, вдруг ты посмотреть хочешь.

Он меня искал?

Я не поворачиваюсь; щеки просто горят. Несколько раз? Спокойствие. Спокойствие. Я вдыхаю и все еще не смотрю в его сторону, но поднимаю руку и машу ему так же, как он помахал мне в прошлый раз. И он опять смеется. О, Кларк Гейбл. А потом кричит:

– Эй, погоди немного.

Я думаю, может, не слушать, но импульс оказывается сильнее (видите?), и я оборачиваюсь.

– Я только что понял, что у меня тут лишний, – говорит он и достает из кармана своей кожаной куртки апельсин. И бросает мне.

Нет, это шутка какая-то. Или на самом деле? Апельсин! Тот самый, против которого лимон:

Апельсин приземляется в мою раскрытую ладонь.

– О, нет, – отвечаю я и бросаю его обратно.

– Странная реакция, – говорит англичанин, поймав его. – Однозначно странная. Я, пожалуй, еще раз попробую. Угостить апельсином? У меня есть один лишний.

– Вообще-то, я хотела бы угостить тебя апельсином.

У него выгибаются брови.

– Нет, все хорошо, конечно, но он, блин, не твой, чтобы им угощать. – Англичанин поднимает его в руке, улыбаясь. – Это мой апельсин.

Вероятно ли такое, что я нашла единственных двух человек в Лост-коуве, которым со мной весело, а не стрёмно?

– А если ты угостишь им меня, а я тогда угощу тебя – нормально?

Да, сейчас я флиртую, но это необходимо. И блин, это как с ездой на велосипеде.

– Ну ладно. – Парень подходит ко мне, близко, настолько, что я при желании могла бы поднять руку и провести пальцем по его шрамам. Они как два шва, сделанные наспех. А еще я вижу, что в его карем глазу есть брызги зеленого, а в зеленом – брызги коричневого. Их как будто нарисовал Сезанн. Глаза в стиле импрессионизм. А ресницы черные, как сажа, очень изыскано. Он подошел так близко, что я могла бы погладить его сияющие спутанные каштановые волосы, провести пальцем по едва заметным паучкам-морщинкам на висках, по настораживающим темным теням, что лежат под ними. По этим красным атласным губам. Я как-то не уверена, что у других парней они такие же яркие. И я точно знаю, что лица у них не настолько красочные, не настолько выразительные и полные жизни, не настолько восхитительно самобытные, не настолько налиты мрачной и непредсказуемой музыкой.

ХОТЯ, БЛИН, Я НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ВИЖУ.

Как и того, что он так же пристально рассматривает мое лицо. Мы с ним как две картины, которые висят на противоположных стенах и пялятся друг на друга. Я не сомневаюсь, что уже видела эту картину. Но где и когда? Если бы мы пересекались лично, я бы запомнила. Может, он похож на какого-нибудь актера? Или музыканта? Волосы соблазнительные – точь-в-точь как у музыкантов. Как у басистов.

Кстати сказать, дыхание переоценивают. Мозг может обходиться без кислорода целых шесть минут. Прошло уже три.

– Ну, – говорит он, – перейдем к делу. – И протягивает мне апельсин. – Ты, хоть я и не знаю, кто ты такая, хочешь апельсин?

– Да, спасибо, – отвечаю я, беру и спрашиваю: – А ты, хоть я и не знаю, кто ты такой, хочешь апельсин?

– Нет, спасибо, – он прячет руки в карманы. – У меня еще есть.

У него на лице воцаряется настоящий ад, когда губы изгибаются в улыбке, а потом в один миг он уносится прочь по дорожке, вверх по ступенькам и скрывается в студии.

Не так быстро, дружок.

Я подхожу к мотоциклу и кладу апельсин в шлем.