Я подарю тебе солнце полностью

– Ясно, – говорит Гильермо Гарсия, – и сколько длились эти переговоры? Дележ мира?

– Постоянно.

Он скрещивает руки, снова принимая ту боевую позу. Кажется, она у него любимая.

– Вы с братом очень сильные. Как боги, – говорит он, – но, честно говоря, мне кажется, что ты прогадала. – Он качает головой. – Может, поэтому ты такая несчастная. Ни солнца. Ни деревьев.

– Звезды с океанами я тоже потеряла, – сообщаю я.

– Ужасно. – Глаза на глиняной маске расширяются. – Ты вообще не умеешь вести переговоры. В следующий раз без адвоката не берись. – Его голос звучит весело.

Я улыбаюсь:

– Но у меня остались цветы.

– Слава богу.

Происходит что-то странное, настолько, что я до конца даже поверить не могу. Мне вдруг стало легко. Вот здесь, с ним, а не где-то еще.

Увы, пока я это думаю, я замечаю кошку – черную. Гильермо наклоняется и берет на руки это скопище невезучести. Утыкается ей в шею, воркует что-то по-испански. Почти все серийные убийцы любят животных, я читала об этом однажды.

– Это Фрида Кало. – Он снова поворачивается ко мне. – Знаешь ее?

– Конечно. – Мамина книга о ней и Диего Ривере называется «Отсчет дней». Я прочла ее от корки до корки.

– Чудесная художница… и столько мучилась… – Он поворачивает кошку к себе лицом. – Как и ты, – говорит он кошке и опускает на пол. Она продолжает льнуть к нему, трется о ноги, забыв о том, сколько лет жизни она перепортила людям, которым переходила дорогу.

– А вы знаете, что через кошачьи фекалии можно подхватить токсоплазмоз и кампилобациллярный энтерит? – спрашиваю я.

Гильермо сводит брови, и на глине происходит надлом.

– Нет, не знаю. И не хочу знать. – Он крутит в руках кастрюльку. – Все, я стер это из памяти. Ничего не осталось. Пуф! И тебе советую. То кирпичи летающие, теперь это. Ничего подобного даже не слышал.

– Можно ослепнуть или еще что похуже. Такое бывает. Люди просто не представляют, насколько опасно держать домашних животных.

– Ты действительно так считаешь? Что маленькая киска опасная?

– Определенно. Особенно черная, хотя это совсем другая история.

– Ясно. Ты так думаешь. А знаешь, что я думаю? Что ты сумасшедшая. – Запрокинув голову, он смеется. И весь мир становится теплее. – Совершенно loca. – Гильермо отворачивается и продолжает говорить на испанском, Кларк Гейбл знает что именно, при этом он снимает халат и вешает на крючок. Он одет в джинсы и черную футболку, как обычный человек. Из кармана халата он достает блокнот и перекладывает его в задний карман джинсов. Интересно, записывает ли он туда свои мысли. В ШИКе нам рекомендовали постоянно иметь при себе блокнотик, чтобы записывать туда всякие идеи. У меня он пуст. Гильермо включает оба крана на полную, сует под воду одну руку, потом вторую и начинает отмывать их промышленным мыльным раствором. С него текут грязные коричневые ручьи. Затем он засовывает под кран всю голову. Да, это будет нескоро.

Я наклоняюсь, чтобы попытаться подружиться с Фридой, которая приносит несчастья, – она все еще кружит у ног хозяина. Как говорят, не выпускай врагов из виду. Странно то, что здесь эта Фрида, токсоплазмоз и мужчина, страшно пугающий меня во многих отношениях, но мне тут так уютно, как не было нигде очень давно. Я скребу пальцами по полу, пытаясь привлечь кошку.

– Фрида, – тихонько зову я.

Название маминой книги о Кало и Ривере, «Отсчет дней», – это слова из ее любимого стихотворения Элизабет Барретт Браунинг.

– Ты его наизусть знаешь? – спросила я однажды, когда мы шли по лесу вдвоем – это была такая редкость.

– Разумеется. – Она весело подпрыгнула и прижала меня к себе, так что и во мне каждая клеточка зарадовалась и запрыгала. – Насколько я тебя люблю? – Она смотрела на меня своими огромными глазами, и они лучились светом, а наши волосы развевались на ветру, сплетаясь друг с другом. Я знала, что это стихотворение о романтической любви, но в тот день казалось, что оно про нас, про маму с дочкой. – Дай подсчитаю, – пропела она… погодите-ка, это она поет!

– Люблю до глубины души, люблю во всю мощь и всю ширь… Люблю каждым вдохом, каждой улыбкой и каждой слезинкой, люблю всей жизнью, и если Господь разрешит, я буду любить тебя, даже когда закончится жизнь.

– Мама? – шепчу я. – Я тебя слышу.

Я каждую ночь перед сном читаю ей это стихотворение вслух в надежде именно на это.

– Ты там в порядке? – Я перевожу взгляд на Гильермо Гарсию – он уже без маски, и кажется, что он только-только вышел из океана, черные волосы зализаны назад, с них капает вода, на плече полотенце.

– Да, – отвечаю я, хотя это далеко не так. Со мной заговорил дух матери. Она прочитала мне стихотворение. И сказала, что любит. Все еще любит.

Я встаю. Как, интересно, это выглядело? Я сижу на корточках, кошки даже близко нет, я полностью растеряна, шепчу что-то своей умершей матери.

Сейчас лицо Гильермо похоже на те фотки, что я видела в Сети. Все его черты по отдельности впечатляют, но все вместе они как будто ведут борьбу за территорию, за власть – нос против рта, против сияющих глаз. Я даже не могу понять, выглядит он божественно или гротескно.

Он тоже меня рассматривает.