Я подарю тебе солнце полностью

– Просто. – После паузы он добавляет: – Может, потому что слишком много пялился на твои фотки. Они очень говорящие. – Оскар загадочно смотрит на меня. – Но ты можешь мне сказать, почему ты прячешься.

Я думаю о вопросе, думаю о нем.

– Раз уж мы теперь друзья. Просто друзья. Ты из таких, кого можно будет позвать, если вдруг я обнаружу себя рядом с трупом и с ножом в руке?

Он улыбается:

– Да. Я тебя не сдам. Ни за что.

– Я тебе верю, – говорю я, к собственному удивлению, и, судя по его лицу, Оскар удивлен тоже. С чего мне вдруг доверять человеку, который только что признался, что он не он в девяноста восьми процентах случаев, я не знаю. – Я бы тебя тоже не сдала, – добавляю я. – Ни за что.

– Могла бы, – отвечает он. – Я делал ужасные вещи.

– Я тоже. – Мне вдруг больше всего на свете хочется ему довериться.

– Ну, – начинает Оскар, глядя на свои сложенные ладони, – если тебя это хоть как-то утешит, я уверен, что мои поступки были куда страшнее твоих.

Я собираюсь это опровергнуть, но молчу, заметив боль в его глазах.

– Когда мама болела, – медленно говорит он, – нанять сиделку у нас денег не было. Она больше не ложилась в больницу, а страховка такое не покрывала. Поэтому по ночам я за ней приглядывал. Но я начал жрать ее таблетки горстями. И постоянно находился под кайфом, реально постоянно. – Голос у него стал другим, напряженным, лишился напевности. – А нас было только двое, всегда, никаких других родственников. – Оскар делает глубокий вдох. – Однажды ночью она свалилась с кровати, может, ей судно понадобилось, но она упала и не могла подняться. У нее совсем не было сил, болезнь дошла уже до такой стадии. – Он сглатывает. На лбу выступил пот. – Она пятнадцать часов пролежала на полу, дрожа от холода, голодная, она страшно мучилась от боли, звала меня, а я валялся в отключке в соседней комнате. – Оскар медленно выдыхает. – И это только для затравки. А вообще на книгу хватит.

От этой затравки он едва не задохнулся. Да и я тоже. Теперь мы оба дышим слишком часто, и его отчаяние охватывает меня так, словно оно мое.

– Оскар, я очень тебе сочувствую.

Школьный психолог рассказывал мне про тюрьму вины, и Оскар тоже в ней.

– Боже… – Он прижимает руки ко лбу. – Поверить не могу, что рассказал тебе это. Я эту тему никогда не трогаю. Ни с кем, даже с Ги, даже на собраниях. – У него искривилось все лицо, но не так, как обычно. – Вот видишь? Лучше, когда я кривляюсь, да?

– Нет, – отвечаю я. – Я хочу узнать тебя всякого. Все сто процентов.

Это расстраивает его еще больше. Если можно судить по лицу, Оскар не хочет, чтобы я знала его на сто процентов. Зачем я это сказала? Я смущенно опускаю взгляд, а когда снова смотрю на него, Оскар встает на ноги. Глазами со мной не встречается.

– Мне надо сделать кое-что наверху, а потом – на смену в «Ла-Луне», – говорит он, уже стоя у двери. Торопится от меня сбежать.

– Ты в этом кафе работаешь? – спрашиваю я, хотя вместо этого хочется сказать: я тебя понимаю. Не конкретные обстоятельства, но стыд. Это болото стыда.

Оскар кивает, и я, не сдержавшись, спрашиваю:

– В церкви ты сказал, что я – она. В первый день. Кто она?

И как твоя мать могла меня напророчить?

Но он качает головой и сбегает.

Тут я вспоминаю, что у меня при себе записка Гильермо к Дражайшей. Я ее свернула свиточком и перевязала счастливой красной ленточкой. До сих пор я даже не понимала зачем.

– Оскар, погоди секундочку… – Я ловлю его уже в коридоре и отряхиваю пыль со спины. – На полу очень грязно, – говорю я, вкладывая этот жгучий текст ему в карман. И снимаю свою жизнь с паузы.

Затем я принимаюсь шагать по маленькой комнатке в ожидании Гильермо, чтобы начать работу с камнем, и в ожидании, что Оскар получит записку и побежит ко мне… или от меня. Во мне открылся какой-то клапан и что-то откуда-то потекло, и я уже не чувствую себя той девчонкой с бойкотом, которая недавно вошла в эту студию с огарком свечи в кармане, призванным задушить чувство любви. Я вспоминаю, как психолог говорила мне, что я, как дом в лесу, без окон, без дверей. И нельзя ни войти в него, ни выйти из него. Но она ошиблась. Потому что стены рушатся.

И тут же моему учебному камню как будто вручили громкоговоритель, и он объявил, что у него внутри.

Первым делом мне надо сделать другую скульптуру, не матери.