Скомканные коричневые простыни, сиротливый завиток мексиканского одеяла, унылая плоская подушка в линялой наволочке. Одинокая мальчишеская постель. Не сдержавшись и несмотря на полученное предупреждение, на призраков, на шаткие бойкоты и губительные для девушек выдохи, я все же ложусь, кладу голову на Оскарову подушку и вдыхаю его едва уловимый аромат: перечный, солнечный, чудесный.
От Оскара смертью не пахнет.
Я натягиваю одеяло до плеч, закрываю глаза и вижу его лицо с тем выражением отчаяния, с которым он рассказывал сегодня о матери. Оскар в этой истории был таким одиноким. Я вдыхаю его запах, лежа, словно в коконе, там, где он видит сны, и меня начинает душить нежность. Я понимаю, почему он так закрылся. Разумеется.
Открыв глаза, я вижу, что на прикроватной тумбочке стоит рамка с фото, на нем женщина с длинными русыми волосами и в шляпе с широкими полями. Она сидит на стуле в саду с каким-то напитком в руке. Стакан запотел. Кожа у нее огрубела от солнца, в лице много Оскара. Она смеется, и я каким-то образом знаю, что у нее такой же веселый смех, как и у него.
– Простите своего сына, – поднимаясь, обращаюсь я к его матери. Потом касаюсь ее лица пальцем. – Ему необходимо, чтобы вы его уже простили.
Она молчит. В отличие от моих мертвых родственников. Кстати, что это было там, на улице? Я словно по своей душе зубилом долбанула. Психолог говорила, что привидения – она сказала это как бы в кавычках – это проявления моей нечистой совести. Верно. А иногда – глубинных внутренних желаний. Верно. Еще она сказала, что сердце сильнее рассудка. Что надежда и страх – сильнее рассудка.
После смерти любимого человека надо закрыть все зеркала в доме, чтобы дух усопшего мог подняться в небо – а иначе они навсегда застрянут среди живых.
Я не знаю, выдумала я этих привидений или нет, но я точно не хочу думать о том, что они мне только что заявили, поэтому берусь внимательно изучать книжки, сложенные возле кровати Оскара. В основном они по истории, но есть и по религии, а также романы. А еще из стопки торчит эссе. С названием: «Экстатические импульсы художника», в углу подписано:
Оскар Ральф
Профессор Хендрикс
АН 105
Университет Лост-коув
Я прижимаю бумаги к груди. «АН 105» – это курс, который раньше вела мама. Введение в историю искусства для первокурсников. Если бы она не умерла, они бы встретились, она бы прочла эту работу, поставила бы оценку, общалась бы с ним. Тема бы ей понравилась: «Экстатические импульсы художника». Мысли возвращаются к Ноа. У него точно были эти экстатические импульсы. Меня иногда даже пугало, как он влюблялся в цвет, или в белку, или даже в процесс чистки зубов. Я открываю последнюю страницу, там стоит огромная жирная пятерка, обведенная в кружочек, и приписка: «Очень убедительно, мистер Ральф!» И тут мой мозг пронзает осознание, какая у Оскара фамилия. Оскар
Я встаю с невероятно хорошим чувством – я же нашла Ральфа! – и, прячась, смотрю вниз, чтобы убедиться, что Гильермо не подслушивает, как я хихикаю сама с собой, из почтовой комнаты. После чего я иду к столу – там, на стуле, висит Оскарова кожаная куртка.
Я лезу в карман и… записки там не оказывается. Значит, он ее получил. И у меня скручивает живот.
Я надеваю куртку; это все равно что забраться прямо к нему в объятия, и, нежась в ее тяжелых рукавах, в этом запахе, я опускаю взгляд на стол и вижу
На самой верхней желтой бумажке написано:
На первом снимке пустая скамья той церкви, где мы познакомились. На желтой бумажке говорится: «Она сказала, что встретимся в церкви. Хотя, наверное, лишь для того, чтобы я туда ходил. И я наведывался в эту, снимал пустые скамьи».
На второй фотке на той же самой скамье сижу я. Записка: «А однажды она оказалась не пустой». Правда, я себя едва узнаю. Я выгляжу, я не знаю, как будто полна надежд. И я вообще не помню, чтобы я вот так ему улыбалась. Я даже не помню, чтобы я хоть кому-то так за всю свою жизнь улыбалась.
