Я подарю тебе солнце полностью

Я постоянно жду, когда мама поймет, что мы с сестрой в состоянии войны, и начнет, как раньше, выступать в роли ООН, но этого не происходит.

(ПОРТРЕТ: Исчезающая мать.)

А потом однажды утром из прихожей раздаются голоса: папа разговаривает с какой-то девчонкой, но не с Джуд. До меня вскоре доходит, что это Хезер. Я едва ли уделял ей внимание в своих мыслях, даже после того, что случилось в гардеробной. После этого ужасно-лживого поцелуя. «Прости, Хезер, – говорю я про себя, и тихонько пробираюсь к окну, – прости, прости», – и как можно аккуратнее поднимаю раму. Я выбираюсь наружу и спрыгиваю с подоконника, спасаясь бегством, и уже слышу, как папа стучит в дверь, зовет меня по имени. Я больше ничего не могу придумать.

Уже наполовину спустившись с холма, я слышу, что приближается машина, и думаю вытянуть руку. Мне бы надо уехать автостопом в Мексику или Рио, как настоящему художнику. Или в Коннектикут. Да. И объявиться в комнате Брайена – где в душе целая куча мокрых и голых парней. Эта мысль приходит ниоткуда, и детонирует сразу вся взрывчатка, что была у меня при себе. Это даже хуже, чем представить себе их с Джуд в гардеробной. И лучше. И куда хуже.

Выбравшись из облака ядерного взрыва этих мыслей, обгоревший до корки, я оказываюсь около ШИКа. Ноги каким-то образом сами сюда пришли. Летние курсы уже больше двух недель назад кончились, и уже начали возвращаться ученики, живущие тут в пансионе. Они похожи на граффити, и они совершенно не сломанные. Они вытаскивают из багажников чемоданы, папки с портфолио и коробки, обнимают родителей, а те смотрят друг на друга такими глазами, как будто говоря: «Может, это была не очень хорошая идея». А я всасываю все это в себя пылесосом. Девчонки с синими, зелеными, красными, фиолетовыми волосами с визгом кидаются друг другу в объятия. Парочка долговязых парней стоят, прислонившись к стене, курят, смеются и излучают крутоту. А вон разношерстная кучка ребят с дредами, такое ощущение, что они только что из сушильного барабана вывалились. Мимо меня проходит чувак, у которого с одной стороны лица усы, а с другой – борода. Потрясно! Они не только творят искусство, они сами – ходячее искусство.

Тут я вспоминаю наш разговор с голым англичанином на вечеринке и решаю, что моим обгоревшим останкам стоит отправиться на разведку в удаленный от моря район с высотками, где, по его словам, находится студия того на всю голову тронутого скульптора.

И уже вскоре, может, даже через несколько секунд – после попыток не думать о Брайене я превращаюсь в скорохода с нечеловеческими способностями – я оказываюсь у здания по адресу Дэй-стрит, 225. Это большой склад, дверь наполовину открыта, но мне заходить нельзя, да? Да. У меня даже альбома при себе нет. Но мне все равно хочется, хочется что-нибудь делать, чтобы было чем заняться. Например, целоваться с Брайеном. Эта мысль меня цепляет, и я уже не могу от нее избавиться. Однозначно следовало попробовать. Но если бы он мне двинул? Расколол бы мне черепушку метеоритом? Ой, ну а если бы нет? Если бы он ответил на мой поцелуй? Я ведь иногда замечал, как он смотрел на меня во все глаза, когда думал, что я не обращаю на него внимания. Но я постоянно за ним наблюдал.

Я все просрал. Да. Надо было поцеловать. Всего разок, а потом и умереть не жалко. Нет, погодите, какое, блин, умереть, перед смертью мне нужно больше чем поцелуй. Куда-а-а больше. Я весь вспотел. Ужасно. Я сажусь на тротуаре и стараюсь дышать, просто дышать.

Подобрав камушек, я бросаю его на дорогу, пытаясь имитировать его бионическое движение, и после трех жалких попыток у меня весь ход мыслей переворачивается. Между нами же был электрический забор. Брайен его поставил. Он его поддерживал. Он хотел Кортни. И Джуд — как только увидел ее. Я просто предпочитал в это не верить. Он – всеобщий гад-любимчик, которому нравятся девчонки. Он – красный гигант. А я – желтый карлик. Конец.

(АВТОПОРТРЕТ: И жили все они долго и счастливо, за исключением желтого карлика.)

Я отталкиваю эти мысли, все. Имеют значение лишь те миры, которые я могу сотворить, а не этот говняный, в котором приходится жить. В мирах, которые творю я, возможно все. Что угодно. И если – нет, когда – я поступлю в ШИК, я научусь изображать их на бумаге хотя бы вполовину настолько же хорошо, как у меня в голове.

Я встаю, поняв вдруг, что, разумеется, смогу залезть по пожарной лестнице, которая проходит сбоку. Она ведет к площадке, идущей мимо многочисленных окон, через которые наверняка можно что-то увидеть. Надо лишь незаметно перемахнуть через забор. Почему бы и нет? Мы с Джуд в свое время перелезли через кучу заборов, чтобы пообщаться со всякими лошадьми, коровами или козами, а также к одному земляничному дереву, с которым мы оба в пять лет сочетались браком (Джуд в то же время исполняла роль священника).