Наверное, если бы ребята из галактики Кин-дза-дза лепили свой пепелац из тряпочек и палочек, он бы так и выглядел – как я ни старался донести до наших авиастроителей новейшие веяния будущего, все пока не впрок, все пока у них вешалка для белья выходит. На колесиках и с моторчиком.
Но – летает! И летает неплохо. Стрекочет, как Карлсон, прямо «лучшее в мире привидение из Гатчины». И шестеро офицеров уже подготовлены как летчики – Кованько из кожи вон лезет, чтобы пробить непробиваемую военную бюрократию и выдать ребятам «свидетельство пилота». Сам летал только пассажиром, низенько и близенько, потому как генерал-майору никак невместно такой трещоткой парусиновой управлять. Но по глазам видел – хочет, ох хочет Александр Матвеевич в небо! Но нельзя. И потому он всю свою энергию направлял на то, что считал необходимым для развития воздухоплавания и авиации. Например, на ссоры с Вуазеном.
Шарль тоже еще тот красавчик. Понимаю, что раньше он работал с братом и никакого начальства над ним не было, вот и не привык вести себя, как положено в иерархической структуре, тем более армейской. А Кованько, хоть и воздухоплаватель – военная косточка, ему с детства в подкорку зашили «равняйсь – смирно – разрешите обратиться!», и он таких взбрыков не понимал. Ну и плюс Кованько худо-бедно старался привлечь к делу ученых мужей, с Николаем Егоровичем Жуковским переписку затеял, тот все рвался из Москвы приехать, на полеты посмотреть. Дмитрий-то Рябушинский, его патрон и создатель Аэродинамического института, уже успел причаститься, когда с картиной Пикассо приезжал.
Так что генерал старался поставить дело по науке, а Вуазен все больше на инженерную интуицию уповал. И ладно бы у него большой опыт был, так откуда он в двадцать шесть лет возьмется?
За две недели до Пасхи авиаторы сожгли на хрен седьмой мотор. То есть он не прямо сгорел, а выработал ресурс. Поскольку некая практика уже имелась, то произошло это, слава богу, не в воздухе, а при наземных испытаниях – авиаторы вели учет моточасов и, когда до установленного срока оставалось меньше двух, летать на таком движке прекращали. Шарль же на это дело забил (и где-то был прав – перестраховка, все равно дольше сорока минут аппарат в воздухе не держался), сделал какое-то усовершенствование и немедля возжелал проверить его в воздухе. Солдатики в парке французскому гостю отказать не смогли, на старт вывели, пропеллер крутанули, от винта разбежались, но по команде доложили, и севшего Вуазена встречал рассвирепевший Кованько.
Ну а дальше – слово за слово, припомнили друг другу все, начиная с полета Икара, и разругались вдрызг. Шарль дверью хлопнул и свалил из Гатчины. А Кованько приказал доработать ресурс, ставить новый двигатель и продолжать полеты.
И как назло, в первом же разбился поручик Корф. Насмерть. Вошел в штопор и не вышел. Только справили поминки, первый вылет после катастрофы – авария! Хорошо хоть капитан Гатицкий отделался переломами и двумя выбитыми зубами, жив остался. Проверили все, перепроверили – и прямо на старте запороли еще один двигатель. Поршневая пошла вразнос и показала всем «кулак дружбы» – торчащую сквозь корпус движка головку шатуна. Ну такие сейчас двигатели, все на той самой интуиции, теории еще нет, все решения на ощупь.
И вот тут приехал первый двигатель сызранской сборки. Завода там еще не было, потому собирали полукустарно, в мастерских – впрочем, условия у Сегена были немногим лучше. Дозвонился мне тот же Гатицкий, прямо из Царскосельского госпиталя – приезжайте, Григорий Ефимович, плохо дело в парке. Двигатель новый, неопробованный, сборка русская, а не привычная французская, настроения на авиаполе похоронные, без вас вода не освятится…
Я как раз сидел в кабинете у окна, открытого в первый раз после зимы, и наслаждался нежданным теплом и редкой паузой в непрерывном потоке партийных дел, думских интриг, финансовых махинаций и планов на будущее. Разговор с летчиком разбередил душу, и я решил дать себе день роздыху – послал все дела к черту, на все звонки велел таинственно отвечать: «занят государственными делами чрезвычайной важности» и велел запрягать автомобиль. Или закладывать – как правильно-то, уже и не соображал. Явившийся для получения приказаний шофер спросил, насколько далекой планируется поездка. Узнав, что в Гатчину, поглядел в потолок, что-то посчитал, шевеля губами, кивнул и вышел – через пятнадцать минут авто будет у подъезда.
Я тем временем вытащил из шкафов изрядно запылившиеся кожаное пальто, шлем, очки, краги и прочие доспехи, но тут в меня буквально вцепилась Танеева:
– Григорий Ефимович, умоляю! Возьмите меня с собой, я все время мечтала посмотреть на аэропланы!
На аэропланы, ага. Небось на героических летчиков посмотреть – они ведь сейчас вроде космонавтов, да к тому же преимущественно из благородных семейств. Чем не пара Анечке? Глядишь, и выдам ее замуж по любви…
– Собирайся, поехали.
