Ну и пошло-поехало: как где собрание или митинг, или молебен за непременную войну, туда немедля выезжает передвижной вербовочный пункт небесников. За ними – репортеры «Слова» и других союзных редакций (особенно тех, кому стекла били). Аккуратно так ставят столы, разворачивают транспаранты и плакаты с условиями и вперед, записывайтесь. Особенно усердствовали те, кто подписался на «трех добровольцев» – чуяли, что облажались, и всеми силами заставляли облажаться других. На первых же выездах после начала работы вербовщиков публика куда-то быстренько исчезала, так что в последующие «налеты» стали брать и оцепление из числа служивших, да и просто крепких ребят.
Журналисты дали себе волю – почти все газеты вышли с полосами, посвященными вербовке, причем я сам дал им вольную осмеивать процесс. «Слово» глумилось хитро, напрямую ничего не говоря, но публикуя списки – дескать, имярек выступил за немедленную оккупацию Константинополя, но… дальше шли варианты – записался, не записался, дал два рубля, вырвался и убежал, понося всех последними словами, и так далее. Уйма «ястребов» разворачивали газетные листы с надеждой не найти себя в списках соскочивших. А поскольку добровольцев со всего города наскребли всего полсотни, денег – тысяч двадцать, то провал патриотической кампании был вполне очевиден. Правда, насобирали еще чертову прорву расписок о том, что приведут троих. Помнится, такие структуры именовались пирамидами – но поскольку число людей конечно, а участников митингов тем более, все затихло дня за три. Я так понимаю, что желавшие, чтобы некто (ни в коем случае не они сами!) отвоевал им Проливы, теперь забились по домам и на патриотические выступления их не затащишь.
Пришла пора приниматься за Москву, но тут со всей силой подключился сам Лев Николаевич. Вот порой даже и не знаю, вредит такая прямолинейность или помогает – объявил граф о лекциях в защиту мира. Так сказать, наш главный пацифист.
И публика испытала двойственные чувства. С одной стороны, однозначный моральный авторитет, чье положение бесило разве что уж самых отморозков-черносотенцев. Даже патриархия терпела его сквозь зубы – ну а что еще делать, если сами же объявили, что «церковь не считает его своим членом». С другой – столько лет публицисты всех мастей вдалбливали о славянском братстве, единоверцах, босфорах и дарданеллах, что это стало своего рода аксиомой. Проливы? Надо брать, дайте два!
Так что в московском обществе наблюдалась некоторая растерянность. Прямо и однозначно высказались только фланги противостояния – толстовцы поддержали, черносотенцы, хоть и раздробились уже на пять или шесть организаций, заявили, что не допустят.
А там и «сдох ишак». Бряцанье оружием, даже не наше, Австро-Венгрии – сыграло роль, и Турция объявила, что согласна на мирный конгресс в Париже. Дескать, давайте все спокойно обсудим, зачем воевать, лучше торговать. Черноморские зерновозы пошли через Проливы, ситуация вернулась в норму. Там, на юге. А в столице я имел неприятный разговор со всей военной верхушкой. На «правеж» меня вызвали Редигер, Корнилов, присутствовало несколько генералов с адмиралами.
– Что же вы это, Григорий Ефимович, помимо Военного министерства мобилизацию проводите? Собираете добровольческие батальоны?! – Редигер вроде начал спокойно, но постепенно его голос обрел силу. – Это что, теперь каждый депутат себе роту соберет? А каждый министр по полку?
– Да хоть бы и так! – завелся я. Учить они меня собрались! – Сколько у вас полков вовремя дошли до театра учений? Половина? Треть? А с подвозом провианта и огнеприпасов как? Все удачно? А я слышал иное. Дескать, солдатики и поголодать успели и без палаток осенью оказались. Пущай и на юге…
Генералы наморщились, адмиралы же воспряли, заулыбались. У них-то все прошло на пять с плюсом. Даже подлодка «Камбала» удачно отстрелялась учебными торпедами по броненосцу «Ростислав» и условно потопила его. Кроме того, впервые была испытана авиаразведка на море. Как раз тем самым лейтенантом Кульневым – несостоявшимся кавалером Танеевой.
– Ежели нас ждет тяжелая, длинная война, то без добровольцев нам никак, – вдалбливал я генералам простую в целом истину. – И это должен быть такой доброволец, который не дезертирует сразу с фронта. Будет воевать. Стойко и упрямо! А еще это такой доброволец, коий обучен стрелять, колоть штыком, обихаживать себя. Хоть у нас народ-то поразбежался, однако ж некоторый костяк офицерского состава набрать удалось. Списочек-то вот он! – я помахал пачкой бумаг.
Остудить пыл военных удалось не сразу. И крови они у меня попили много. Как же… рушится монополия армии и в мобилизации, и в обучении стрелковому делу. Сколько я ни агитировал за всероссийское состязание «Лучший снайпер» – все без толку. Генералы жаловались на отсутствие финансирования, прицелов для винтовок, на косность офицерства.
– Опять как в четвертом году со спущенными штанами окажемся перед войной! – стращал я.
– Так патронные заводы трудятся, – возражал Редигер, – снарядами тоже запасаемся.
