Я счастье получила в дар полностью

Ведь Жизнь моя на их Весах —

У них аптечный вес —

Всего-то тянет ерунду —

Пол-унции Небес!

Для тонущего выплыть

Страшнее, чем тонуть —

Увидеть снова небеса

И воздуху глотнуть.

Он этак трижды, говорят,

Всплывает пред концом —

Пред тем как кануть – и предстать

Перед своим Творцом.

Бог милосерден, говорят,

Не меньше, чем велик —

Но боязно – невесть с чего —

Узреть нам этот Лик.

В истории небесной науки не раз бывало, что сначала математик «вычислит» какую-нибудь планету или астероид, а потом эту открытую на кончике пера планету увидят в телескоп и заново откроют астрономы. Такой предсказанной планетой кажется мне иногда Эмили Дикинсон. Словно она не могла не случиться в моей жизни, словно я предчувствовал ее и ждал встречи задолго до настоящего знакомства.

В письме Томасу Хиггинсону в апреле 1862 года, отвечая на вопросы о себе, Эмили признается: «Я не писала стихов до этой зимы – почти. Но в сентябре я испытала страх – и никому не могла рассказать об этом. И вот я пою, как мальчишка на кладбище, – от страха…»

Речь идет о каком-то переломном моменте, но каком? Что испытала Эмили в сентябре 1861 года? Может быть, что-то вроде «арзамасского ужаса» Льва Толстого? Она не говорит прямо. Но мы находим тому подтверждения в стихах – во множестве ее стихов о смерти. И о том бессмертии, в которое она верила.

Самое таинственное слово у Дикинсон: circumference – окружность, круг. Что оно значит, сама Эмили уже не объяснит, приходится догадываться. Вот некоторые предположения.

В оккультных науках круг означает «дух в действии».

Круг амбивалентен: он одновременно соединяет и разделяет – внутреннюю сферу человека и внешний мир. Или так: отделяет мир, доступный опыту, от таинственного и непознаваемого.

«Библия имеет дело с центром, а не с окружностью», – заметила однажды Дикинсон. В другом ее письме читаем: «Мое дело – окружность». Какая связь между этими двумя фразами? Вспоминаются манифесты акмеистов, заявлявших о нецеломудренности попыток познать непознаваемое. Поэт, действительно, всегда работает на границе, на грани. Но ведь окружность – это еще и память о центре, не правда ли?

Приведу здесь собственное давнее стихотворение «Pro nomine sua»: Камень, канувший в воду, напишет вам имя мое / крупными детскими буквами. Может быть, глупо, / а все-таки приятно быть геометрическим местом точек, / равноудаленных от некоторой, называемой центром. Мне кажется, что это имеет прямое отношение к «окружности» Эмили Дикинсон.

О заглавных буквах, которых так много у Дикинсон. Эта особенность ее стихов прямо связана с любимыми риторическими приемами Дикинсон – олицетворением и персонификацией, – а они, в свою очередь, с драматической природой ее стихотворений, многие из которых устроены, как мини-пьесы. Любой предмет у нее – Ветер, Снег, Солнце, Кораблик – обладает своим характером и волей, и даже всякая абстрактность – Даль, Ночь, Время, Бессмертие – персонифицирована и просится в список действующих лиц.

О любимом знаке Дикинсон – тире, которые она использует вместо всех прочих – и в стихах, и в письмах. Что они значат? Это, очевидно, интонационные знаки, ее режиссерские указания читателю. Разумеется, тире много лучше прочих знаков препинания, потому что те только задерживают, «препинают», а тире еще и окрыляет, ведя голос вверх и обещая продолжение —

О сходстве Эмили Дикинсон с Мариной Цветаевой. Иногда так может показаться – из-за тех же знаменитых тире, например. Но, по сути, никакого сходства нет. Это совершенно другой театр, с другим директором и другими предполагаемыми зрителями. Разница примерно такая (если взять чужое сравнение): Марина пишет так, как будто на нее смотрит мужчина, а Эмили – как будто на нее смотрит Бог. И все-таки, при всей разнице, в чем-то они похожи. Прежде всего, в страстности, в силе темперамента: у Дикинсон – сдерживаемого, у Цветаевой – нарочно распаляемого. И еще в складе мышления «от обратного», в упрямстве противостояния миру. Из-за этого случаются удивительные совпадения. Например:

(М. Цветаева, 1923)

(Э. Дикинсон, 1862)