Пока Николай говорил, женщины ставили на стол всё новые и новые кушанья, каждый, кто приходил, что-нибудь с собой из еды приносил. Принесли и самогонку, без неё никак. Казённой водки у нас давно в магазине не было, поэтому забыли как она и выглядит. Парни пьют, закусывают, изредка отвечают на вопросы. Сидят оба за столом: молодые, красивые, одетые в военную форму, благодаря которой, женщины, сидящие напротив парней, ещё большим доверием прониклись к ним. Молодые женщины, возраста 22–30 лет, по-старушечьи подвязали белые платочки под подбородок, они ещё молодые, но война состарила их. В такое время наряжаться и прихорашиваться было грех. Одна моя мама в хате была старше всех, а ведь ей было только сорок лет, поэтому все собравшиеся в хате, в том числе и гости, её уважительно называли тётя Поля. Когда кончилась официальная часть, начались личные расспросы, вроде таких, как: «Видел ли ты на фронте моего мужа, или сына, или брата, отца?» Женщинам очень хотелось, что бы фронтовики сказали, что они видели их родных, но Николай сказал: «Понимаете, фронт очень велик, он протяженностью на тысячи километров, и потеряться там очень легко, и если я вашего мужа или брата не видел, то я не могу сказать, что видел. Если скажу, что видел, то я просто вас обману, а мне этого делать не хочется. Вот если Андрея тёти Поли на фронте видел, то я так и говорю — знаю земляка, ни один котелок каши вместе съели, ну а если не видел, то извините». Наконец то, хуторяне узнали свежие новости не только о фронте, но и общие по стране. Лица женщин как-то повеселели, они стали более разговорчивые, на лицах появились улыбки, одним словом, информационный вакуум был прорван.
Когда гости выпили, закусили, повеселели, тогда Николай взял гармошку, и полилась в хате музыка и фронтовые песни. Песни были новые, совершенно незнакомые для хуторянок, а Парни дуэтом все пели и пели. Там были и «Катюша», и «Вьётся в тесной печурке огонь», и «Смуглянка», и ещё песни, которые знали хуторянки, и они их подпевали парням. Песни так тронули женщин, что они плакали, не скрывая слез. Они вспоминали своих родных и близких, которые, может быть, сейчас сидят у печурки, смотрят на огонь и вспоминают их. Парни пели долго, перепели все песни, некоторые по нескольку раз, а женщины всё слушали и слушали, они готовы были сидеть и слушать до утра. Но парни поднялись со скамейки и сказали: «Нам пора, а то дома нас потеряют». Провожали всей толпой, на прощанье обнимались, целовались, плакали и желали парням выздороветь, а если уйдут на фронт, то вернуться живыми. Когда солдаты уехали, женщины ещё долго не расходились от нашего дома, стояли у ворот и весело обсуждали событие. По всему видно было что, приезд фронтовиков положительно повлиял на психологическое состояние наших хуторянок.
P.S. Должен отметить, что Николай Савинов, после выздоровления, был на фронте, воевал, а когда война кончилась, то вернулся домой в село Бурукшун. Позже, он приезжал к нам и встречался с нашим Андреем. В средине восьмидесятых годов Николай Савинов жил в селе Московском, Ставропольского края, наш Андрей ездил в село Московское и вместе с сестрой Раей ходили к нему в гости. Так что, Николай наказ хуторянок выполнил, поправился после ранения, ушёл воевать и вернулся домой живым. А вот как сложилась судьба у Ивана, у меня информации нет.
В конце лета 1944 года, мы, мальчишки девяти-десяти лет, гурьбой отправились в дальнею лесную полосу за фруктами. Эта лесная полоса находилась на границе с селом Большая Джалга, Может быть, абрикосы там ещё остались на деревьях, после их сбора колхозниками. Идем босиком по пыльной дороге и бойко разговариваем между собой, что, как только увидим немецкого дезертира или шпиона, то мы его поймаем, свяжем ему руки, и отведём его председателю колхоза, а он-то знает, что с ними делать.
На нашем пути около дороги стояло небольшое здание полевого стана. В нём было сделано два помещения: одно закрывалось дверью, а другое было просто под навесом. Мы решили туда заглянуть. Подходим с тыльной стороны, тут я слышу за стенкой лошадиное фырканье и сразу насторожился, что за лошадь? А в то время у нас в колхозе было всего четыре лошади и они всегда были или на работе или в конюшне, вольно они нигде не болтались.
Думаю, надо проверить, кто это там. Подходим, смотрим, стоит наша хромоногая, рыжая кобыла, а рядом с ней, рыженький жеребёнок, небольшой, возраста месяц или чуть больше. Увидев нас, кобыла тревожно захрапела, своей головой прижимает жеребёнка к себе, всем видом хочет показать, что это её детёныш, и она его никому ни отдаст. Глядя на них, я подумал, как это они, находясь в поле, далеко от людей целы остались, ведь их могли волки задрать. А волков в то время у нас было большое множество, в войну на них никто ни охотился, вот они и расплодились.
