Я, десятилетним мальчиком, запомнил возвращение тато с войны. Кто-то из хуторян был в Бурукшуне, видел там нашего отца и сообщил, что скоро его привезут в хутор. Эта весть сразу облетела весь хутор, так как наш отец возвращался с войны одним из первых. К нам прибежала соседка и сказала, что Кондрат Ефимович вернулся с войны, сейчас он в Бурукшуне и скоро будет в хуторе. Мама, узнав о такой радостной вести, забегала по хате, не зная, что делать и чем угощать батька, своего мужа и нашего отца. Затем, не сговариваясь, мы все вышли на улицу и у ворот стали ожидать приезда фронтовика. К нашему двору собиралось всё больше и больше хуторян. Все с нетерпением ждали и смотрели на переулок у здания бригады, когда из него появится упряжка с фронтовиком. У нашего двора собралась уже целая толпа, мы, ребятишки, как всегда впереди, стоим и ждём. Как только в переулке показалась линейка, запряжённая лошадью, все вдруг шумно загудели.
Кто-то из молодёжи хотел побежать встречать, но его остановили старшие, мол, приедет ко двору и все будем встречать. Я стоял впереди всех и топтался на месте, как на раскалённых углях, бежать к тато, или не бежать, оглядываюсь на старших хуторян, одёрнут они меня или нет. Но взрослые люди стояли и смотрели на приближающуюся линейку, до меня им не было ни какого дела. Я решил ждать тато со всеми хуторянами, но затем, не зная почему, я рванул с места так, что только голые пятки засверкали. Подбежав к линейке, я увидел сидящего мужчину и сразу не признал, тато это или нет, война его изменила, да и я позабыл, какой он был до войны.
Он сидел, поставив ноги на подножку линейки, голова его была опущена, возможно, он дремал. Лошадь шла шагом и поэтому линейка, на которой сидел отец, двигалась медленно, я шёл рядом, затем чтобы убедится отец наш это или нет, робко позвал: «Тато». Мужчина, в военной форме поднял голову, посмотрел на меня, и, наверное, не узнал во мне своего сына. Для уточнения, спросил у женщины, которая была тут же: «Хто цэ мэнэ клыкав?» — «Та сынок твой Сеня», — сказала женщина. Теперь я уже убедился, что это наш тато, а он на меня посмотрел и сказал: «Ох, сынок, и вырос же ты, ни за что бы не узнал».
Я обрадовался, что пообщался с отцом, стремглав понёсся к маме, чтобы поделиться с ней радостною вестью. Когда линейка подъехала к нашему двору, мама плача подошла к ней, отец встал, они с мамой обнялись, немного постояли, затем так же обнявшись, пошли в хату. Шли они медленно, мама плакала, а тато её успокаивал, люди перед ними расступались, чтобы дать им дорогу. А народу собралось очень много некоторые даже во двор не вместились, многие стояли в огороде, некоторые в Лавровском дворе и оттуда смотрели, а мальчишки и девчонки забрались на оградную стенку и с неё за всем наблюдали.
А потом начался пир на весь мир, что ели взрослые, я не помню, может в тот день, ничего и не было, так как отец устал с дороги, да ещё был, выпивши, и вскоре лёг спать. А нам, младшим детям, тато выделил целую банку чего-то? Мама открыла банку, а крышка была красивая, блестящая, я такие и не видел, у нас банки закрывали куском газеты и обматывали шпагатом, а тут такая красота. Мама дала нам деревянные ложки, других просто не было, и мы принялись за что-то, такое вкусное. Как оно называлось, мы не знали, так как такое не видели никогда, а тем более не ели. Сначала мы хлебали, какую-то сладкую жижу, затем начали попадаться кусочки чего-то, Миша у меня, как старшего, спрашивает: «Сеня, а что это за кусочки»? Я ведь тоже ел такое в первый раз, но раз у меня спросили, я ответил: «Да это, наверное, кусочки мяса сваренное в сахаре». Но затем сам решил спросить у мамы, она нам объяснила, что это вишнёвое варенье, а кусочки, которые там попадаются — это вишенки без косточек. Это событие я описываю подробно, потому что помню хорошо, как будто это было вчера, хотя прошло уже очень много лет.
