После войны отец снова работал кучером в колхозе имени Чкалова, в нашем хуторе, только теперь у него была пара вороных коней, красавцы на загляденье. Тачанка была та же, она всю войну простояла под замком в сарае. Во время войны ею никто не интересовался. Колхоза не было, а немцы, которые приезжали в хутор за «яйко-масла» о тачанке, наверное, и не знали. За время вынужденного простоя краска на тачанке облупилась и её перекрасили. Теперь тачанка была не зелёной, а чёрной, дышло, барки и колёса были красные. На задней части тачанки было, вы, наверное, подумали, что там было написано, как у батьки Ангела «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют». Нет, там были нарисованы два цветка, что-то вроде ромашек. Оба цветка были нарисованы красной краской, хотя ромашки как мы знаем желтого цвета и белыми лепестками, наверное, другой краски не было. Сбруя была сделана из хорошо выделанной кожи, чёрного цвета. Вся сбруя была украшена разными кисточками и медными бляшками разных размеров, которые полировались и поэтому блестели на солнце. Отцовская упряжка была очень красивая, и он снова катал на ней нас, детишек, как и до войны по хутору, а мы, детвора, очень были рады, что отец вернулся.
Позже отец решил уйти из профессии кучера на другую работу. Своё решение он дома объяснил так, что возраст уже не тот, чтобы быть ему на побегушках, вот и принял такое решение. Затем он некоторое время был занят на разных работах, а ближе к пенсии, его поставили объездчиком, охранять посевные поля. Для этого ему выделили небольшую бричку и к ней лошадь, вот на этой упряжке он и объезжал поля.
Эта работа для него была очень удобна, рабочим временем он распоряжался по своему усмотрению. Лошадь с тележкой на ночь оставалась в нашем дворе. Это было удобно не только для отца, но и для всей семьи. Что-то увезти или привезти, теперь никого не надо было просить — свой транспорт во дворе. А мы, детишки, ждали приезда отца с полей, он нам всегда привозил что-то вкусное: арбуз, дыню или кусок хлеба, который у него остался от обеда. Эту обязанность он исполнял до выхода на пенсию.
У отца была и другая профессия. Сколько я его помню, он всегда дома сапожничал. Чинил обувь всей своей семьи и другим никому не отказывал, если приносили, за исключением, когда невозможно было починить.
Бывало, придёт домой с работы, поужинает и садится за починку обуви, а зимой, когда в колхозе работы мало, отец, целыми днями, склонившись, сидел над очередным рваным сапогом или ботинком. Хуторяне, которым он чинил обувь, расплачивались с отцом продуктами, в голодное время это была неоценимая помощь семье.
В то время, когда он работал кучером, его пара лошадей стояла в конюшне, на ночь отец насыпал им овёс, но когда утром приходил овёс был не съеден. Отец знал причину, почему лошади не съели овёс, всему этому вина была крысы. Они ночью залезали в ясли и лошадям не давали есть, да ещё там и гадили. Вот потому лошади и отказывались употреблять такой продукт. Надо было принимать какие-то меры. Но какие? В то время для борьбы с грызунами никаких химикатов не было и поэтому, на кратком совещании бригадира и коневодов, решили грызунов отстреливать из ружья. А так как ружьё было только у Кондрата Ефимовича, ему и поручили провести эту операцию.
Как-то вечером, уже перед сном, отец мне говорит: «Сеня, сёдня спать не будем, пидэм на охоту» — «Куды, тато?» — спросил я. — «Потом побачешь», — коротко ответил отец. Тато взял ружьё и мы пошли. Приходим в конюшню, залезаем на копну свежей скошенной травы, она лежала здесь же в конюшне с другой стороны от лошадей, усаживаемся на неё и ждём появления непрошеных гостей. Овёс лошадям засыпан, на стене висят две керосиновые лампы со стеклом, свет от них падает, хоть и не очень яркий, но все хорошо видно, особенно если привыкнешь к темноте. Ждём, время идёт, а их всё нет и нет. Я от нетерпения начал ёрзать, тато молча взял меня за руку и слегка сжал её. Я понял, что надо вести себя тише.
Не отрываясь, смотрю на тёмное пятнышко — это вход в нору. Уже устал смотреть, а их всё нет и нет. И вот, наконец, появилась, мордочка первой крысы, высунулась, понюхала воздух, вроде ничего не угрожает, а может и угрожает, но есть-то хочется, значит надо идти.
В нерешительности она поковыляла в сторону лошадей, где есть овёс. За ней другая, затем третья и вот их целая вереница. Я возбуждённо смотрю то на грызунов, то на отца в недоумении, отчего же он не стреляет. И в этот момент он поднимает ружьё, упирает приклад в своё плечо— грянул выстрел. Крыса, которая сидела у норки, опрокинулась и собою закрыла вход в неё, остальные бросились со всех ног в нору, а она закрыта наполовину. Их штук шесть или восемь толпятся у норки, а попасть туда не могут, а отец стреляет по ним, уничтожая одну за другой. В конюшне грохот от выстрелов, визг грызунов, храп и ржание лошадей, дыма — дышать нечем, в общем, картина ещё та.
