С того времени как мама уехала, прошло уже дней двадцать, а её всё нет и нет. В голову лезли всякие мысли, и хорошие, и плохие. Плохие мысли мы гнали от себя, говорили, что всё будет хорошо, но всё равно, у меня в душе стояла какая-то тревога. Наконец, я не выдержал и стал выходить на грейдер, к первой лесной полосе, которая ближе к Бурукшуну, и стал там ждать маму. Садился на сухую траву и сидел до тех пор, пока в дали не появлялся какой-то транспорт. Тогда я выходил на дорогу и дожидался, когда он подъедет ко мне. Если это была не мама, то я снова возвращался на своё место, и так каждый день. Движение по дороге было не частое, поэтому мне приходилось подниматься редко, иногда приходилось транспорт ждать очень долго и поэтому я засыпал. Проснувшись, меня мучила мысль, может мама проехала, а я проспал. Тогда срывался и стремглав нёсся домой, но дома мамы не было, и снова наступала тоска. Маму, мы так долго ждали, что устали ждать. Я перестал ходить на грейдер, всё равно никакого результата. В один из дней, позавтракав, мы сидели на крылечке хаты, вдруг слышу, к нашему двору подъезжает бричка, я быстро туда, вижу, а на ней сидит мама, от радости я закричал: «Мама» и полез к ней на бричку. Затем сюда сбежалась вся семья: обнимание, целование, смех и слёзы. Радость была неописуемая. Наконец, когда суета улеглась, началась разгрузка привезённого продовольствия. Что там точно было, я не знаю, но видел, какие-то мешки, мешочки, корзину с бутылками закрытыми кукурузной пробкой (початок) и, кажется, всё. Но знаю точно, что питаться мы с этого дня стали вкуснее и сытнее. Вечером, когда все собрались дома за ужином, мама рассказала о некоторых подробностях своей поездки. Она говорила.
— Когда ехала ещё в ту сторону, на моей бричке соскочил обод с колеса, да хорошо, что он попал внутрь, между бричкой и колесом, а то бы потеряла, тогда бы была совсем беда, а так нормально. Это случилось недалеко от села Александровки. Потихоньку доехала, боялась, что колесо развалится, но ничего, выдержало, у людей узнала, где кузница, поехала к ней. В кузнице меня удивило то, что кузнецом работала женщина, а не мужчина. Ну ладно, женщина так женщина, выбирать не приходится. Поздоровалась и попросила помочь, она не отказала.
Пока чинили колесо, разговорились (моя мама кого угодно разговорить и уговорить может). Она рассказала, что до войны кузнецом работал её муж, а как он ушёл на фронт, так вдвоём с сыном работают. За время ремонта солнце закатилось, и начало быстро темнеть, где же ночевать, думаю, можно бы было и ночью ехать, но быки не захотят, так что ночевать всё равно надо где-то, ладно, потом решу. Когда колесо починили и поставили на место, женщина-кузнец, вытирая руки фартуком, спросила: «Куда же теперь»? Да вот, говорю, переночевать, где-то надо, а затем до Белоглинки, за глиной. — «Так ты переночуй у меня, у нас дом большой, места на всех хватит». — «А почему нет, — подумала я, — сено у меня в бричке есть, быки голодные не будут, да и в кровати или на полатях лучше, чем в бричке», — и согласилась. За ужином, с хозяйкой поговорили о своих мужьях, вспоминая их, поплакали, так и просидели целый вечер в слезах, общее горе нас как-то сблизило, это на другой день сказалось. Утром, в четыре часа, поднялись обе: хозяйка пошла доить корову, а я начала собираться. Пока то да сё, вернулась хозяйка, помогла мне быков запрячь, открыла ворота и подала мне на бричку узелок с едой. Там, говорит, хлеб, сало и ещё кое-что, сама увидишь.
Это, кое-что, оказалась такая небольшая штуковина обвёрнутая бумажкой, а на ней написано: «Шоколад». Я, раньше про это слышала, но никогда не видела, а тут он у меня в руках. Думаю, нет, кушать я его не буду, повезу своим детям, пусть хоть немного попробуют.
