В классе нас было человек двадцать, парни и девушки. Публика была разношёрстная, девушки-медсёстры из госпиталя, три солдата из бригады связи, остальные кто, откуда, были даже две полячки, которые работали в госпитале уборщицами, а вот заводских, нас было только трое. За учёбу я взялся активно, наверное, изголодался по знаниям, сначала было трудно, но тут мне на выручку приходила Зоя, всё-таки она была образованней меня, десять классов и два курса института, что-то да значат. Постепенно я втянулся, и учёба пошла более или менее нормально, правда были некоторые интересные учебные процессы, которые я хочу описать.
Где-то в середине января 1959 года, в это время я учился уже в восьмом классе, к нам пришла новая учительница по немецкому языку, молодая, симпатичная, её же сделали и нашей классной руководительницей. Так вот, она с первого урока заявила: «На уроке немецкого языка будем говорить только на немецком, русский язык мы с вами не знаем». Ну что же, на немецком, так на немецком, хотя у меня с ним было не очень хорошо, если не сказать плохо. Но, делать нечего, она руководитель нашего класса так решила, значит так и будет. На другом уроке по немецкому языку, я был дежурный по классу. Перед уроком, когда все ученики собрались в классе, я вытер мокрой тряпкой доску, положил тряпочку аккуратно рядом с доской и сел за первый стол, который стоял в правом ряду, ближе к выходу. Рядом со мной сидел Толик Дятлов, высокий долговязый парень, водитель из универмага, точил ножичком карандаш, я тоже достал из кармана свой ножичек и стал точить карандаш. Зашла учительница, мы все, взрослые люди, встали, поприветствовали её, и она разрешила нам сеть. Я снова занялся своим карандашом, показывая учительнице, что я занят и тревожить меня не стоит.
«Немка», так мы звали учительницу по немецкому языку, сидела и что-то писала в журнале. Затем она что-то на немецком языке стала быстро говорить, но я на её разговор не обращаю внимания, так как я считал, что это меня не касается, как я чинил карандаш, так и продолжал чинить. Тут я почувствовал, что Толик толкает меня в бок, я повернул к нему голову, а он мне говорит: «Тебя учительница зовёт». Я поворачиваю голову в ту сторону, где сидит учительница, а она уже не сидит за столом, а стоит в метре от меня, смотрит на меня в упор и что-то на непонятном мне языке говорит, одно и тоже. Я ей откровенно говорю: «Елена Михайловна, я Вас не понимаю, говорите мне на нормальном русском языке и тогда я Вас пойму». Но, она меня или не слышит, или не понимает, смотрит на меня и повторяет одну ту же фразу. Учащиеся класса, видя эту сцену и слыша мой диалог с преподавателем, сначала весело шумели, а потом начали откровенно хохотать. Но я, не знаю что делать, начал искать помощи у Толика и говорю ему: «Толя, что она мне говорит, переведи на русский». А Толик, чтоб ему пусто было, говорит мне: «Она сказала, что бы ты шёл домой, достаёт мою сумку-планшетку из стола и подаёт мне. Я вешаю сумку на плечо, беру со стола карандаш и ножичек, и направляюсь к двери, вдруг за спиной слышу голос нашей учительницы, которая говорит на родном мне языке такие слова: «Чухлебов, а куда вы собрались?» — «Так Вы же сказали, чтобы я шёл домой?» — «Откуда Вы это знаете, что я сказала, если не знаете немецкий язык?» — «Так Толик мне перевел» — «Если он так перевёл мои слова, то немецкий язык он знает также, как Вы. Садитесь за стол и будем заниматься». Я понял, что Толик устроил мне подставу, мне это не понравилось, поэтому, когда сел за стол, своим локтем так долбанул его в бок, что он даже завыл. Елена Михайловна, услышала это, укоризненно посмотрела на меня, и говорит: «Чухлебов, не на уроке же». — «Хорошо, Елена Михайловна, я ему на перемене тумаков надаю, чтобы он в следующий раз лучше переводил». Класс ещё долго не мог успокоиться, а когда успокоился, то прозвучал звонок об окончании урока. В заключение Елена Михайловна сказала: «На следующем уроке снова дежурит Чухлебов, и он будет дежурить до тех пор, пока правильно не научится отвечать по немецкому языку, что это он сегодня дежурный».
