— Ну сама посуди, прошло два дня. Может, Виктор и вовсе не говорил сыну о нашей встрече?
— Думаешь?
— Ну да. Или еще лучше: говорил, но им обоим все равно. Что будущему отцу, что будущему деду. Или, раз ты ему соврала, Назар и сказал Виктору, что я зря наехала, что ребенок не его.
— Да, — соглашаюсь я, — если так, то это самый лучший вариант из всех возможных.
Согласиться-то соглашаюсь, а сама вдруг чувствую дикое разочарование и обиду. Как Назар пел, что мечтает о детях, что любит их! А родная кровь оказалась не нужна. Не посчитал нужным проверить. Даже ни разу не набрал меня. Он хоть и в блоке, но я бы все равно увидела всплывающее уведомление о звонке. Но уведомления не было. Значит, не позвонил.
— Лисеныш, — вырывает меня из мыслей тетя, — у меня тут ма-а-аленький вопрос, ты как-то забыла об этом упомянуть. Раз ты не говорила Назару о своей беременности, откуда он вообще о ней узнал?
Глава 30
Назар
Я просыпаюсь и сразу об этом жалею, потому что ноет каждая клетка тела. Ощущение, будто по мне взад-вперед проехался многотонный каток. И еще раз, чтобы наверняка.
Пытаюсь пошевелиться, и меня пронзает жгучей, опоясывающей болью. Да мне в жизни не было так нестерпимо больно!
Где я? Что вообще случилось?
Пытаюсь открыть глаза, но получается не сразу. Вот уж никогда бы не подумал, что это может стать той еще задачей: веки так и норовят слипнуться снова. Еще и жутко неудобно — что-то мешает пошевелить головой, я пригвожден к подушке.
Когда наконец справляюсь, наконец понимаю в чем дело: на моем лице кислородная маска, а на шее — шина. Или ошейник. Или как оно там называется. Зачем?
Осматриваюсь. Вижу белый потолок и белые же стены. На входную дверь слева падают солнечные лучи, и в целом светло. Значит, день. Напротив меня на стене висит небольшая плазма.
Потом наконец фокусируюсь на своем теле, и глаза в ужасе расширяются: левая рука зафиксирована и в гипсе. То же самое и с левой ногой.
Какого хрена? Что со мной?
Я ведь был на дне рождении Макса, как очутился в этом месте? Макс, Макс… Напрягаю память, и вдруг вспышкой появляются нужные воспоминания. Телефон, программа слежения, женская консультация, разговор с Алисой.
И моя попытка вернуться, потому что не поверил ей.
Вот я перебегаю дорогу… Последнее воспоминание: на меня несется «Газель». Твою ж налево, меня что, сбили?! Похоже на то.
Интересно, сколько я уже тут?
Мне нельзя тут задерживаться, никак нельзя. Мне нужно поговорить с Алисой.
Пытаюсь дернуться, и опять организм отвечает приступом боли.
Черт! И вдруг боль исчезает, я будто отключаюсь.
Когда снова прихожу в себя, поначалу решаю, что вдобавок ко всему ослеп. Иначе почему такая темень? Чернота. Есть только она и ничего больше.
Слава богу, вскоре выясняю, что вижу очертания комнаты, просто ночь.
Выходит, отрубился.
Тело болит не так сильно, похоже, мне вкололи обезболивающее. А вокруг так тихо, что мне кажется, будто я слишком громко думаю. Но что мне еще остается, если больше ничего не могу? Только думать.
Точно помню, что мне снилась Алиса. Беременная. Я раз за разом спрашиваю, мой ли это ребенок, а она смотрит на меня и молча улыбается. Затем начинает исчезать в дымке.
— Я приду завтра, — обещаю ей.
— Зачем? — звенит в воздухе ее вопрос, а сама Алиса окончательно тает в воздухе.
Откуда-то знаю, что этот сон снится мне далеко не первый раз и свой вопрос она тоже задает не впервые.
Хороший вопрос: зачем я к ней хожу во сне.
И начинаются внутренние дебаты: две части меня начинают выяснять отношения на повышенных тонах, а я будто сижу в кресле и смотрю со стороны.
Первый я выглядит привычно, в обычных джинсах и футболке, а второй я сидит на возвышении в мантии и парике судьи.
— Ну так понятно, зачем хожу, — пожимаю плечами я. — В конце концов, мне ведь надо выяснить, чей это ребенок.
— Она не ответит, ты это знаешь. Но все равно ходишь, — парирует судья. — Так зачем?
— На что ты намекаешь? Причина одна, я же говорю: ребенок.
— Ты врешь. Повторяю вопрос: зачем?
— Ты достал, хожу посмотреть на нее! Доволен?!
— Это не все, Назар. Зачем тебе на нее смотреть?
— Просто так.
— Сам-то в это веришь?
— Ну-у, — мнусь я, — она красивая.
— Кхм-кхм, — прокашливается в кулак судья. — Красивых — вагон, поставь на ее место любую другую и ходи к ней. Но нет, таскаешься именно к Алисе. Почему?
— С ней интересно говорить.
— Правда? Она ведь всегда молчит, — изгибает бровь судья и гремит, приказывает: — Говори правду!
— Люблю я ее, люблю! Понял?! — взрываюсь я.
— Приговор вынесен.
Судья хлопает в ладоши и исчезает. Вслед за ним исчезает и второй.
Остаюсь только я и ошарашенно пялюсь в потолок.
Сердце стучит в районе горла, и меня начинает трясти.
Вердикт вынесен: Назар, ты кретин. Это ж надо было умудриться втюриться в Алису. Мститель хренов.
Нет, это неправда. Это не может быть правдой. Или может?
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я вынужденно признаю: может.
Я и правда кретин.
Мне хочется орать и крушить все вокруг, но все, что я могу, — лежать и смотреть в потолок.
