– Спасибо, знаю. – И на минуту застыла. – Санечка очень мои пирожки любил. Но я пекла редко – нельзя ему было, вредно. Только на праздники.
Окончив дела, Валентина сняла передник, вымыла руки и наконец села в кресло.
– Меня дед воспитывал, – начала она. – Дед Андрей. Хороший был человек. Учитель. Мудрый, спокойный, выдержанный. А красавец какой! Показать фотографии?
Рина кивнула. Ей и вправду стали интересны эта женщина и ее семья.
Валентина достала большой, тяжелый альбом в потертом вишневом бархатном переплете и села рядом с Риной.
– Вот, погляди. Не соврала?
С фотографии на Рину смотрел крупный и, видимо, высокий, даже мощный, мужчина в круглых очках без оправы, с короткой, аккуратно подстриженной бородкой. Типичный разночинец и интеллигент. Небольшие светлые глаза смотрели пронзительно, изучающе – прожигали насквозь. Чуть поредевшие волосы, залысины на высоком покатом лбу, крупный, прямой нос и упрямые, плотно сжатые губы.
– Огромным был, высоченным, под два метра. Шел по улице и был виден издалека, – продолжала Валентина. – А бабулька, – она улыбнулась, – маленькая была, кругленькая, как колобок, до груди ему еле доходила.
Валентина достала другую фотографию. Маленькая – это было очевидно, – полноватая женщина в простом ситцевом темном платье, в белом платочке и в огромном переднике явно смущалась, глядя в объектив.
– Бабулька, – повторила Валентина. – Марья Петровна.
– И мою бабулю Марией звали, – тихо сказала Рина. – Но все ее называли Мусечкой.
Валентина внимательно, словно видя впервые, разглядывала фотографию бабушки.
– Она глухонемая была, наша Марья Петровна. В детстве чем-то переболела и оглохла. Почти оглохла – слышала чуть-чуть, в основном читала по губам. Ну а потом постепенно и речь потеряла. Так обычно бывает. Конечно, ее не лечили, кто в те годы лечил в деревне? К тому же семья была большой, семеро детей. Одна глухая – и ладно. Да и работала она справно, все успевала. Не дочь – золото. И хорошенькая была, белокурая, белокожая, голубоглазая, улыбчатая, терпеливая и веселая, всегда улыбалась. Конечно, родители понимали, что замуж Марусю никто не возьмет. Кому нужна глухая жена? А тут в их селе объявился учитель, Андрей Иванович Коротков. Высокий, красивый, образованный. Приехал в село из города, из Воронежа, грамотность развивать. Для деревенских – почти столичный житель.
Маруся в школу не ходила – что делать в школе глухонемой? Учитель увидел маленькую Марусю и стал возмущаться, ругаться с ее родителями: как так, ребенка и не учить? И победил – стал заниматься с Марусей отдельно. Научил буквам и цифрам. Глухонемая оказалась толковой, быстро все схватывала и обучилась читать и считать. А со временем и немного говорить научилась – так, невнятно, птичьими звуками. Но дед ее понимал. Ну и влюбились они друг в друга, оба молодые. Учитель был старше Маруси на девять лет. Да разве это помеха? Словом, попросил он у Марусиных родителей благословения, и они поженились.
Ох, как костерили учителя на всех углах: и дурак, и болван – столько девок красивых вокруг! А он взял малютку, да еще и глухую! И что он в этой Маруське нашел? Никто не понимал молодого учителя.
А они были счастливы. Когда такая любовь, то понимаешь друг друга без слов. Хорошо они жили, – помолчав, добавила Валентина и улыбнулась. – Дед смеялся: это оттого, что Маруся моя ответить не может! А если б могла? Уверена, что, если бы его Маруся могла говорить, жили б они точно так же.
Потом родилась моя мама и следом, через два года, мамин брат, Петечка. Это я по Петечке, дяде своему, Петровна – так дед решил. В память. В общем, счастье – дети! Такие хорошие, умненькие и спокойные. Но радость, как известно, долгой не бывает, на то она и радость. – Валентина тяжело вздохнула. – Заболел маленький Петечка. Заболел гриппом, обычным гриппом, все они тогда переболели, а осложнения случились только у него. Ножки отказали. Конечно, возили в город, даже в Москву. В больницах с ним лежал отец, какой толк от немой матери? Та даже с врачами объясниться не могла. Снимала поблизости от больницы койку – именно койку, не комнату и не угол, на это денег не было, – готовила им там на примусе: супчики варила, кисельки. Петечка ел плохо, совсем слабенький был. И мама моя, их дочка, с ними моталась. А куда ее девать? Ни бабок, ни дедов уже не было. В общем, ничем Петечке не помогли. Сох мальчик и умер в тринадцать лет. До самой смерти дед носил его на руках – в туалет и в баньку, помыться.
И гроб Петечке сам сколотил – никому последнюю домовину его не доверил. Сам сколотил, сам оббил. Нашел в клубе бордовый плюш и оббил. Говорил, что так будет ему теплее, под толстым плюшем.
Словом, горе. Огромное горе. Все страдали, а слег крепкий дед. Слег и не захотел подниматься. Подняла его бабулька, а до того таскала на себе, как тюфяк или мешок с картошкой. Мне кажется, он и встал, потому что ее пожалел. Совсем у нее руки отваливались, даже белье отжать не могла.
