– Приезжала мама – красивая, нарядная, пахнувшая духами, – продолжала свой рассказ Валентина. – В городе она окончила торговый техникум, работала в магазине заведующей. Удачно вышла замуж за инженера, родила вторую дочь. Словом, все с ней было нормально и даже очень хорошо. Конечно, привозила подарки – и вещи, и всякие вкусности. С собой увозила картошку Марусину, синеглазку. Ничего нет вкуснее. Сало увозила, яички свои. Кур и уток забитых. С собой меня звала, а как же: «Поедем, Валечка! Там город, красота! А сколько всего? Театр, музей. Цирк приезжает! А магазины! Один «Детский мир» чего стоит!» Завлекала меня, соблазняла. Я долго сопротивлялась. Три года. И сломалась, соблазнилась – ребенок. – Валентина замолчала, словно прислушиваясь к себе.
– И что? – не выдержала Рина. – Прижились в городе?
Та улыбнулась:
– Да нет, не случилось. Три месяца выдержала и – опять к деду и к бабульке, в деревню. Господи! Приехали мы, вылезла я из грузовика, огляделась и как разревусь! Стою и плачу как дура. А дед с Марусей меня утешают. И лица у них светлые, счастливые. Молодые. Как же они были счастливы! Да и я тоже.
– А мама? – тихо спросила Рина. – Обиделась?
– Наверное, ей все это тоже было не сильно приятно, – задумчиво проговорила Валенитина. – Дочь сбежала от родной матери. Но, я думаю, в каком-то смысле она вздохнула, ей стало легче. – С мужем ее мы не ссорились, человеком он был незлым и, видимо, неплохим. Но не сблизились – ни ему, ни мне это было не нужно. К тому же он над дочкой своей умирал, над моей единоутробной сестрой Наташей. Просто трясся весь от любви. А я в эти минуты деда и Марусю вспоминала, как они надо мной тряслись и меня любили. Ну и завидовала, конечно, по-детски. Нет, мама старалась меня приобнять, пожалеть. Но я понимала, что и она от меня отвыкла. И маленькую Наташу любит больше меня.
В общем, я вернулась, и мои старики расцвели. И я расцвела – бегала на речку и в лес, играла с друзьями. Забегала домой только поесть – и опять во двор, на улицу, на свободу. Все надышаться не могла вольным воздухом. Любовалась природой нашей. Вставала на пригорке, распахивала руки, закрывала глаза и думала: «Ах, какая же я счастливая! И ни за что больше отсюда я не уеду!»
Валентина вдруг опомнилась, захлопотала:
– Чаю еще будешь или спать? Заговорила я тебя своими глупостями. Сама удивляюсь. Ведь не болтливая вроде, а тут понесло.
– Нет, нет, что вы! Мне очень интересно, – горячо заверила ее Рина. – А дальше? Дальше что было?
– Дальше? А дальше, девочка, была жизнь. – Она снова присела на край стула и подперла голову ладонью. – Школу я окончила, а вот в техникум в город не поехала – Маруся заболела. Крепкая была, здоровая, а надорвалась. Слегла наша Марусенька и вставать не желает. Дед сказал, что она жить устала. Просто устала – и все. И перестал ее тормошить и мне не велел трогать. Я ее кормила, но ела она плохо, еле-еле, по две ложки жидкого. И все в потолок смотрела, как в телевизор. Или спала. По весне дед стал выносить Марусю на улицу, на крыльцо. Расстелит коврик и сажает ее. А сил у той совсем нет – спина не держит. Тогда он своим плечом ее поддерживал. Так и сидели, как сиамские близнецы. Я в окно на них гляну и реву, реву. Господи! Самые родные люди, ближе и любимей нет. Вот Маруся уже на полпути
Летом Маруся ушла. На людях и при мне дед не плакал. Плакал он по ночам. Выл в подушку, как волк. Я даже уши ватой затыкала, чтобы не слышать и с ума не сойти.
Ну а через два года он ушел следом. Умер во сне, под утро. Я как почувствовала. Вернее, услышала – тихо. Обычно дед похрапывал, как все мужики. Подошла к нему и все поняла.
На похороны и мама приехала, и Наташка.
Похоронили мы деда, и мама стала меня уговаривать уехать с ними. А Наташка все хмурилась. Я видела, что она этого не хотела. И правильно! Кто я ей? Чужой человек. А там две комнатки, говорить не о чем. Получалось, что меня подселят к ней. Ну и зачем ей это? И я видела, как ей полегчало, когда я отказалась.
После выпускного я стала работать в поселке, в администрации. Секретарем. Дедова ученица меня туда пристроила. Хорошая работа была, непыльная. Только через четыре года ушла моя начальница, а новая взяла в секретари свою племянницу. Выжили меня, одним словом. А тут Нинка моя в санаторий устроилась, в столовку, помощником повара, а точнее чернорабочей. Овощи перебирать и чистить, кастрюли и баки мыть. Но довольна была – нет слов! Я понимала – подкармливалась. Основное, конечно, брали повара, потом официанты, но и простым рабочим тоже перепадало. По мелочи, и все же – то селедку дадут, то яиц. А то масла кусок. Нинке же тяжело было детей тянуть. Муж ее пил, поди прокорми эту ораву!
Ну и меня туда стала звать. Соблазнять, короче. Я отказывалась, на кухню идти и брать не хотела. А там, она говорила, без этого нельзя – сразу решат, что ты стукачка.
