А тут в декрет ушла сестра-хозяйка. Ну и тогда я пошла. Хорошая была работа. Сижу в своей каморке, белье сортирую. Склад у меня был – подушки, одеяла, матрасы и прочее. Но никто не трогал, начальство не лезло, и я весь день была одна, наедине с собой.
Кормили нас, сотрудников, хорошо, так что и сытая была, и при какой-никакой зарплате. В общем, мне хватало, как понимаешь. Какие у меня там расходы? – Валентина отхлебнула остывшего чая. – Ну совсем я тебя замучила? Иди спать, Иришка, иди! Завтра, – она вздохнула, – у нас с тобой тяжелый день.
– Не усну, – отозвалась Рина. – Точно знаю, что не усну. Я здесь у вас за всю жизнь выспалась. Да и вообще, – она погрустнела, – куда мне теперь торопиться? Я теперь безработная, спи себе и спи. До второго пришествия. – И встрепенулась: – Валя. А вы, простите, ну… – Она замялась. – В смысле романы там… замужество… Вы ведь такая красавица! Не может же быть, чтобы…
Валентина ее перебила:
– Может! Вернее, замужем я не была. А романы… – Она улыбнулась. – Да и романов, по сути, не было. Так, ерунда. Да, – оживилась и порозовела она, – знаешь, кто смолоду мне прохода не давал? Мишка! Да-да, представь себе, Мишка. С шестого класса за мной ходил, как телок привязанный. Деваться от него было некуда. А уж в восьмом под окнами ночевал. Дед его гонял, а все без толку. Куда я, туда и он. Замуж звал после школы, в армию ушел, просил ждать его.
А я правду сказала:
– Не-а, не буду, Миш. Ты же знаешь.
А Антонина давно его любила, тоже со школы. Страдала, бедная. Ревновала. А Мишка, гад, на нее ноль внимания. А когда в армию ушел, мать у него заболела, тетя Галя. И Тонька стала за ней ходить, лучше дочери. Ночевала, кормила, за двором их следила. В общем, готовая невестка. И не просто невестка, а золото! Письма Мишке писала, посылки собирала. Даже поехала к нему за сто верст, служил этот дурак на Дальнем Востоке. Приехала, а он морду скособочил – дескать, чего приперлась? Тонька неделю ревела.
Ну а потом он вернулся. Тетя Галя ему все и выложила:
– Лучше жены не найдешь, в ноги ей кланяйся, а Вальку свою забудь. Ничего тебе там, сыночек, не светит. А потом Тонька и залетела. Ну и… сама понимаешь. В ночь перед свадьбой этот дурень напился и стучит в окно: «Ваааль! Выйди, а?» Что делать? Ведь деревню всю перебудит. Вышла. Стоит, пьяный дурак, шатается. Сопли со слезами по лицу размазывает: «Валька, ты только скажи! Одно твое слово – и свадьбу отменю. Не люблю я Антонину – и все! И жизни у нас с ней не будет».
– И у нас с тобой не будет, – говорю я. – Потому что, Мишка, не люблю я тебя. Иди выспись. Как в сельсовет с опухшей мордой? Иди.
В общем, прогнала я его. И на свадьбу, конечно, не пошла. Нервная была свадьба, люди рассказывали. Тонька, бедная, у сельсовета топталась: придет не придет. Бледная была говорят, с синячищами под глазами. И пузо торчком. Но тетя Галя дурака своего привела, как бычка на веревке. А после, в столовой, сидела рядом – караулила, чтоб не напился и не сбежал. За руку держала.
– Ну а потом? – нетерпеливо, как ребенок, которому прервали сказку, спросила Рина.
– А что потом? – удивилась Валентина. – Потом, Иришка, жизнь дальше пошла, вернее побежала. Сын у них родился, Максимка. Первенец. Мишка к сыну прилип, заобожал. Потом второй, Сенька, Семен, в честь Мишкиного папаши назвали. Ну тут совсем Мишка пропал – с коляской по поселку ходил, народ смешил. Тонька и успокоилась.
– А вы? Вы с ней продолжали дружить?
– А что мне? – удивилась вопросу Валентина. – Мне с ней делить было нечего. Нет, все у них потом хорошо пошло. Тонька в кафе стала работать, сначала официанткой, потом директором. Ну а потом, в девяностые, выкупила это кафе и стала хозяйкой. Ну тут уж совсем богато зажили, за границу стали ездить, на моря. Мишка в город ее тянул, дескать, квартиру купим, переедем. А она ни в какую: «Где еще я столько заработаю?» И это правда.
– И все? – спросила удивленная Рина. – Ну, в смысле… мужчин. Вы уж простите, что я на вашу территорию, так сказать…
