Семен Семеныч инстинктивно отступил, поставив себя в смешное положение. Выглядел он перед хозяином квартиры и без того, надо сказать, довольно жалко. Громила взирал на него ввиду своего роста (и не только!) сверху вниз, и Яна была уверена, что в этот момент Три Семерки проклинает ее за идею навестить семью покойной.
Ей хотелось воскликнуть: «Кто вам позволил говорить с нами таким тоном?» Однако она молчала, понимая, что это только усугубит ситуацию. Да и состояние этого человека Яне было вполне понятным. Вооружившись терпением, она выступила вперед, отчасти заслонив собой Семена Семеныча и спокойно произнесла:
— Все, что сейчас совершается, совершается только из благих намерений. И нашим предшественниками, и нами в особенности. Мы осознаем, что общение с милицией в такой тяжелый для вас обоих момент — дело не самое приятное, однако его не избежать, поэтому давайте прислушаемся к голосу рассудка и проявим прежде всего воспитанность и толерантность.
Верзила открыл было рот, намереваясь, наверное, на первые же слова Милославской ответить возражением, но он не нашелся, что сказать. По-видимому, логичность реплики гадалки его просто обезоружила.
— Я думаю, вы не против того, чтобы виновники трагедии были наказаны?
Хозяин по-прежнему молчал.
— Если мы сейчас не найдем общего языка, они вряд ли получат по заслугам.
— Ой-ой-ой! — саркастично, но тем не менее уже не так агрессивно протянул мужчина, покачивая головой. — Прямо-таки благородные мстители! Робин Гуд не ваш прадедушка?
— Может быть и наш, — не теряя спокойствия, пожав плечами, ответила Яна. — Может быть, Агата Кристи моя бабуля… Не знаю. Но думаю, размышляя об этом, мы с вами просто теряем драгоценное время и, извините, оскорбляем память вашей дочери.
При последних словах и женщина, и ее муж как-то переменились в лицах, и Яна на мгновенье пожалела, что их произнесла. Однако, реакция на эту фразу превзошла ожидания гадалки. Здоровяк махнул рукой, развернулся и молча направился в квартиру, громко шлепая тапками огромного размера. Его супруга, посторонилась и освободила проход в помещение, ничего, однако, при этом не говоря.
Семен Семеныч редко мучился укорами совести за недостаточную воспитанность, поэтому, не дожидаясь словесного приглашения, он снял фуражку, указательным пальцем провел по усам и перешагнул порог квартиры. Милославская, несмотря на свою недавнюю решительность, виновато глянула на убитую горем женщину и последовала за приятелем.
Они очутились в квартире, планировка которой в народном обиходе именуется люксом. Приятелей окружали стены просторной прихожей, какую редко встретишь в обителях простых смертных граждан. Высокий потолок этой комнаты был отделан лепкой, сотворенной рукой одаренного мастера. Три хрустальные люстры бросали яркий свет, отражающийся в огромном зеркале, занимающем всю левую от входа стену.
Семен Семеныч огляделся и, не найдя, куда повесить фуражку прижал ее к себе, как нечто святое. Мужчина скрылся в одной из четырех комнат, а его супруга в растерянности стояла посреди прихожей.
— Где мы сможем поговорить? — настойчиво спросила Милославская.
Хозяйка молча указала рукой на комнату позади себя и, пропустив гостей вперед, сама последовала за ними. По стенам большого светлого зала не стояло никакой мебели, кроме кожаного белого дивана, двух таких же кресел и маленького стеклянного столика между ними. Интерьер дополняли несколько аксессуаров, крупная картина работы неизвестного художника и шикарный ворсистый ковер, настеленный поверх сверкающего паркета.
Руденко, многое видевший, но все же не привыкший к такой роскоши, сразу почувствовал себя неловко и замешкался, не зная, куда присесть. Его смущение было настолько очевидным, что хозяйка хмыкнула и небрежно указала ему на одно из кресел. Чтобы как-то сгладить ситуацию, Яна поспешила начать разговор.
— Будет нечестно, если я не представлюсь, — вздохнув, произнесла она, поудобнее располагаясь на диване по правую сторону от хозяйки.
Та равнодушно пожала плечами. Не обращая на это внимания, Милославская продолжала:
— Яна Борисовна Милославская, экстрасенс, гадалка.
Лицо хозяйки вытянулось от удивления. Ее супруг, очевидно, все слышавший из соседней комнаты, тут же предстал в дверях и, поставив руки в боки и глядя на Руденко, протянул:
— Не удивлюсь, если он сейчас объявит себя Девидом Коперфильдом…
— Увы, — парировала гадалка, — это на самом деле всего-навсего капитан милиции. Самый обыкновенный.
— Да, — зачем-то буркнул Три Семерки.
