Он вошёл в кремлёвский кабинет Сергея. Вождь захотел лично встретится с агентом и для Рябинина это была большая честь. Но в то же время, он чувствовал себя неуверенно. Сергей изучал его, его взгляд был холодным, и внимательным.
— Виктор Павлович, докладывай.
Рябинин положил портфель на стол, его голос был слегка взволнованным:
— Иосиф Виссарионович, чертежи на плёнке: 105-мм гаубицы, 5000 единиц готовят к 1937 году, стволы повышенной дальности, на 35 километров. Манштейн встречался с Хаяси в Эссене 10 апреля, обсуждали поставки образцов в Токио через нейтральные порты. Шульц передал чертежи прямо перед смертью, гестапо застрелило его в Тиргартене. Я ушёл через Нойкёльн, местные коммунисты прикрыли меня. Их лидер, Грета Шмидт, пропала. Швейцарский связной, Карл Фишер, под подозрением гестапо. Я передал плёнки через Варшаву.
— Хорошо, Виктор. Я уже читал шифровку и знаю все, что ты только что рассказал. Но Ежов считает все это слишком подозрительным, говорит, ты слишком гладко ушёл из Берлина. Объясни!
Рябинин побледнел, его кулаки сжались.
— Иосиф Виссарионович, я служу партии. Гестапо было в шаге от меня, они устроили облаву в «Адлоне», чуть не застрелили меня в Тиргартене. Я ушёл через туннель в Нойкёльне, местные коммунисты заплатили своей кровью за помощь мне. Если Ежов хочет допроса, я готов, но я смог достать то, что от меня требовалось, пусть и такой большой ценой.
Сергей поднял руку, его взгляд смягчился.
— Допроса не будет, Виктор. Ты сделал все, что мог. Отдыхай! Побудь с семьей. Сергей указал на дверь, и Рябинин вышел, чувствуя, как Москва, его родной город, становится для него таким же опасным, как Берлин.
Тухачевский смотрел на карту, его пальцы сжимали карандаш, пока тот не треснул. Письма — от Манштейна, от «друга из Цюриха», были как нож у горла. Он знал: это немецкая провокация, чтобы убрать его, лучшего стратега Красной Армии. Ежов, с его паранойей, видел в нём троцкиста, а Ворошилов завидовал его реформам. Тухачевский вспомнил 1920-е, свои споры с Троцким, свои идеи о танковых армиях, которые считали «ересью». Дальний Восток был шансом доказать свою лояльность, надо было проявить свой талант и отбить притязания Японии. Он чувствовал, как давление Ежова и японской угрозы сжимает его, словно тиски. Если Сталин поверит фальшивкам, то его ждёт Лубянка и незавидная участь. Но он не сдастся — ради армии, ради страны, ради будущего, которое он видел в своих планах.
Николай Ежов вошёл в кабинет Сергея. Сергей указал ему рукой на стул. Ежов сел и заговорил:
— Иосиф Виссарионович, Рябинин под подозрением. Он ушёл из Берлина слишком легко, гестапо так глупо не ошибается. Все указывает на то, что он двойной агент и был завербован немцами.
По Тухачевскому: западные генералы, узнав, что тон попал под подозрение, резко оборвали контакты с ними. Я считаю, они боятся провала своего агента. Я говорил с армейскими командирами, они не доверяют Тухачевскому и считают, что такие как он могут быть опасны в случае начала войны с западными странами. Я требую его ареста. Мы не можем так рисковать.
По Каменеву: записка подлинная, почерк его, но охрана молчит, они не заметили ничего необычного. Я считаю, что версия о самоубийстве единственно верная.
В Смольном допрашиваем Смирнову, Иванова и Сидорова — они знали о заговоре против Кирова, но молчат о лидерах. Предполагаю, что они действительно знают мало.
Сергей нахмурился.
— Николай, Рябинин добыл информацию, рискуя жизнью. Проверяй его, но без ареста и допросов. Письма к Тухачевскому — это фальшивки, но слежку за ним и другими командирами не бросай. Мы не можем рисковать. Свидетелей по делу покушения на Кирова держи живыми. Усиливай охрану ЦК, шифры меняй ежедневно. Ты можешь идти.
Ежов стиснул зубы, но он кивнул.
— Будет сделано. — Он вышел, оставив Сергея одного со своими мыслями.
Ежов шёл по коридору, и внутри он пылал гневом. Он видел врагов повсюду: Тухачевский, Рябинин, даже его заместитель, Бокий, могли быть предателями. Партия была в опасности, а Сталин, с его осторожностью, рисковал всем. Ежов вспомнил молодость, когда он, молодой партиец, вычищал контрреволюцию в Поволжье допрашивая врагов до рассвета. Тогда враги были явными и не скрывались — это были бывшие белогвардейцы, эсеры. Теперь они были среди своих, притворялись коммунистами. Они прятались в ЦК, в армии, в ОГПУ. Письма к Тухачевскому были слишком точными, чтобы быть фальшивками. Рябинин, ушедший так легко от гестапо, точно был предателем. Ежов знал: если не раздавить заговор, партия падёт. Вождь сдерживал его, но он решил усилить слежку за Рябининым и Тухачевским, даже если придётся действовать за спиной вождя. Но он докажет, что он был прав, и Сталин это оценит.
Москва, июль 1935 года
Июльская жара накрыла Москву, превращая Красную площадь в раскалённую сковороду, где брусчатка отражала солнце.
