— Хорошо поработали, товарищ Бокий. Шпионы, я вижу, у нас везде: в обкомах, райкомах, наркоматах. Вычищайте их всех. Усиливайте слежку, проверяйте каждого, кто работает с бумагами, каждый кабинет, каждый тайник. Доложите мне результаты.
Бокий кивнул и вышел оставив Сергея одного.
Он думал. Действительно ли иностранные разведки так глубоко проникли в сердце советской страны, или Бокий водит его за нос⁈ Когда, в своем времени, он читал про чистки 30-х годов прошлого века, он считал это паранойей Сталина и перегибами Ягоды и Ежова. Сейчас он был в растерянности. Надо будет проверить, так ли верно то, о чем говорит ему Бокий. Ежова и Ягоды уже не было, но он не доверял и другим.
На Лубянке допросы продолжались. Пётр Иванов, сломавшись под давлением, назвал ещё одного связного — Алексея Смирнова, 37-летнего машиниста, который передавал немцам списки сотрудников. Его голос дрожал, пот стекал по лицу, руки подписывали протокол, выдавая тайники на Арбате.
Елена Соколова сидела на стуле, её лицо было бледным, как мел, она шептала о японском агенте, чьё имя она не знала, но следователи требовали деталей.
Николай Зотов, рассказал о тайнике на Сретенке, где хранились рубли и шифровальный блокнот, его голос дрожал от страха. Анна Петрова, в слезах, подписала протокол, признав, что брала деньги через курьера на Таганке, её пальцы дрожали, бумага пачкалась чернилами. Дмитрий Кузнецов, его лицо было белым, как мел, назвал ещё одного — Ивана Фролова, секретаря обкома, его голос дрожал от страха, а глаза молили о пощаде.
Аресты продолжались, и каждый новый допрос раскрывал новые нити шпионской сети. Бокий, вернувшись в свой кабинет, просматривал протоколы, его пальцы листали страницы, где каждое слово было уликой. Он знал: сеть предателей была огромной, но ОГПУ вычистит её.
В это же время в Москву прибыл новый немецкий разведчик, Карл Вольф, офицер Абвера 32-х лет, под видом Александра Петрова, русского инженера из Ленинграда. Его поддельный советский паспорт, изготовленный в Берлине, был безупречен: фотография, где его короткие светлые волосы были зачёсаны назад, серые глаза смотрели прямо, а тонкий шрам на виске был искусно ретуширован, и не вызывал подозрений. Карл вышел из поезда на Белорусском вокзале. Он шёл по платформе, его серое пальто развевалось, портфель с двойным дном, где лежали шифровальные блокноты, карандаш и запасные чернила, сжимался в руке. Его шаги были уверенными, но взгляд — настороженным, он изучал лица вокруг, выискивая те, которые могли следить.
Москва октября 1935 года предстала перед ним как лабиринт, полный опасностей и возможностей. Улица Горького, бурлила: трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам. Витрины магазинов, покрытые тонким слоем инея, сияли тусклым светом, их стёкла отражали фонари, прохожих, проезжающие телеги. Кафе манили теплом, запахом чая, ржаного хлеба и табака. Арбат, с его узкими переулками, был пропитан ароматом свежей выпечки из пекарен, дыма от дровяных печей, звоном самоваров. Рынки на Яузе и Таганке гудели: торговки в цветных платках кричали, их прилавки были завалены рыбой, яблоками, капустой, луком, их голоса тонули в скрипе телег, ржании лошадей, криках газетчиков. Театры на Таганке и Сретенке сияли, их вывески привлекали внимание, а оркестры играли Чайковского. Переулки, узкие и тёмные, тонули в густом тумане, их фонари дрожали в лужах, отражая тусклые блики, пропитанные сыростью и угольной гарью. Карл поселился в маленькой квартире на Арбате, где стены были тонкими, а соседи — любопытными, но его легенда была простой: он инженер, приехавший на работу в наркомат тяжёлой промышленности. Квартира пахла сыростью, табаком, старым деревом, единственное окно закрывали тяжёлые шторы, пропитанные пылью. Его радиопередатчик, спрятанный в чемодане с двойным дном, ждал своего часа, его провода были аккуратно свёрнуты, антенна сложена, чтобы не привлекать внимания. Ночью, когда Москва засыпала, он проверял передатчик, его пальцы дрожали от холода, но движения были точными, как у часовщика.
