Карл кивнул, записал в блокнот, спрятанный под пальто: «Протоколы, 10 октября, делегаты, наркомат, Тула, Волков». Он встал и вышел.
17 октября Карл заметил слежку на Арбате — мужчина в шинели, шёл за ним уже довольно долгое время, то и дело останавливаясь. Карл ускорил шаг, он резко свернул в переулок. Человек последовал за ним, его сапоги захлюпали по лужам. Карл побежал, он опрокинул ящик с яблоками, их сок брызнул на мостовую. Он рванул через двор, стал перелазить через забор, его пальто зацепилось за гвоздь, ткань треснула, кровь засочилась из царапины на руке. Он нырнул в подворотню, преследователя не было видно, его дыхание сбивалось, а сердце бешено колотилось. Он не пошел сразу домой, а немного поплутал по соседним улицам, наблюдая, не появилась ли новая слежка. Убедившись, что хвоста нет, он пошел домой.
В своей квартире он проверил радиопередатчик. Он отправил шифровку в Берлин: «Обком: Фёдоров, протоколы, переписка, списки, Тула, Волков». Карл, знал, что ОГПУ близко, их агенты могли выйти на его след в любой момент. Что это была за слежка? Или у него паранойя? Он не знал, но надо было быть начеку.
Его мысли возвращались к Берлину, к сестре Эльзе, к её письмам, которые он хранил в портфеле, к запаху кофе в кафе на Курфюрстендамм, к джазу, льющемуся из окон. Москва была чужой, холодной. Он лёг спать, но сон не шёл — тени ОГПУ были слишком близко, их шаги эхом отдавались в его мыслях.
Берлин октября 1935 года был городом контрастов, где роскошь и напряжение переплетались, как нити в сложном узоре. Унтер-ден-Линден бурлила: трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам, автомобили ревели, их фары резали густой туман. Фонари, покрытые инеем, отбрасывали желтоватый свет на фасады зданий с готическими арками, их камни были холодными, как лёд, их тени дрожали в лужах. Витрины на Фридрихштрассе сверкали мехами, часами, шёлковыми платьями, их свет манил прохожих, спешивших в серых пальто, и шляпах. Кафе пахли свежесваренным кофе, сигарами, яблочным штруделем, их окна запотевали от тепла, голоса посетителей смешивались с джазовыми мелодиями, льющимися из граммофонов. На Вильгельмштрассе патрули СС в чёрных мундирах гремели сапогами по мостовой. Паризер Платц тонула в тумане, её фонари дрожали, отражаясь в лужах. Театры и кабаре сияли, их вывески мигали красным, золотым, синим, звуки скрипок, саксофонов, кларнетов лились на улицы, смешиваясь с запахом духов, вина и сигар. Берлин жил, дышал, но под его блеском скрывалась тревога: слухи о манёврах, новых танках, планах, обсуждаемых за закрытыми дверями, витали в воздухе, пропитанном страхом.
Мария Лебедева продолжала свою работу в Берлине, собирая данные для советской разведки. Кох, влюблённый в её обаяние, пригласил её в новый ресторан «Фалькенхоф» на Курфюрстендамм, где собирались офицеры, промышленники, дипломаты, их голоса тонули в звоне бокалов и звуках струнного квартета. Мария, чувствуя, что Кох может выдать ценные сведения, согласилась, её мысли были сосредоточены на задании: каждое слово, каждый намёк — это все могло быть важно для Москвы.
Ресторан «Фалькенхоф» на Курфюрстендамм был воплощением роскоши, символом новой Германии. Зал, просторный и величественный, сверкал под хрустальными люстрами, их свет отражался в зеркальных стенах, покрытых позолоченными узорами с прусскими орлами. Мраморные колонны, украшенные резьбой, возвышались над дубовыми полами, которые скрипели под каблуками официантов, их фраки были безупречными, движения — отточенными, как в балете. Столы, покрытые белыми льняными скатертями, были уставлены серебряными приборами, фарфоровыми тарелками с гербами, хрустальными бокалами, сверкающими, как бриллианты. Воздух был пропитан ароматами блюд: жареный гусь с яблоками и можжевельником, трюфельный суп с кремовой пенкой, запечённый карп с лимоном, тимьяном и сливочным соусом, картофель с розмарином, спаржа в ореховом масле, телятина в винном соусе, яблочный штрудель с ванильным кремом, крем-брюле с хрустящей карамельной корочкой, шоколадный торт с вишней, тарт с малиной и заварным кремом, профитроли с шоколадным соусом. Вина — рейнское белое, бордо красное, шампанское с тонкими пузырьками, мозельское розовое — лились в бокалы, их аромат смешивался с запахом сигар, духов с нотами жасмина, сандала, бергамота, розы, пачули. Официанты в чёрных фраках сновали между столами, их подносы сверкали, движения были быстрыми, но бесшумными. Посетители были элитой Берлина: офицеры вермахта в мундирах с орденами, с блестящими в огнях люстр погонами, их голоса были громкими, но тон сдержанным; промышленники в смокингах, их лица были горделивыми, руки украшали перстни с гербами; дамы в шёлковых платьях с бриллиантовыми брошами, их смех звенел, как хрусталь, а голоса тонули в звуках струнного квартета, игравшего Моцарта, Бетховена, Шуберта. Зал гудел, но разговоры были осторожными, слова подбирались тщательно, глаза гостей скользили по лицам, выискивая угрозу, улыбки скрывали тревогу.
