— Мы сражаемся за свою страну, Тесфайе. Бросай, когда я дам сигнал.
Крики с юга усилились, итальянцы метались, их пулемёты били по теням, а лагерь ожил, как потревоженный улей. Алем махнул рукой, и Тесфайе, метнувшись к складу, бросил первую бомбу. Взрыв разорвал ночь, как молния, склад вспыхнул, и огненный столб взметнулся к небу, сотрясая горы. Снаряды начали рваться, их грохот раскатился по ущельям, разрывая брезент, деревянные ящики, металлические укрепления. Огонь, жадный и неумолимый, пожирал склад, палатки, повозки, превращая лагерь в пылающий ад. Осколки снарядов, раскалённые и острые, летели во все стороны, врезались в частокол, сбивая деревья, оставляя дымящиеся воронки, глубокие, как кратеры. Пули итальянцев свистели, врезаясь в камни, сбивая ветки кедров, а крики раненых тонули в грохоте взрывов. Дым, густой и чёрный, поднимался к звёздам, застилая небо, а палатки, охваченные пламенем, рушились, их обугленные обломки падали на землю, разбрасывая искры. Итальянцы, в панике, бежали, их шинели горели, оружие падало из рук, а пулемёты, перегревшись, замолкали, их стволы дымились в ночи. Новые взрывы сотрясали лагерь, когда бочки с топливом вспыхивали, разбрасывая пламя и обломки, которые ломали укрепления, сносили вышки, превращали частокол в груду щепок.
Советские пулемёты загрохотали с холмов, их пули косили итальянцев, пытавшихся организовать оборону. Пули свистели, врезались в землю, разрывали остатки палаток, пробивали ящики, а крики раненых смешивались с треском огня. Осколки снарядов, раскалённые, как метеоры, разлетались, пробивая укрепления, сбивая часовых с вышек, оставляя за собой дымящиеся борозды. Огонь распространялся, пожирая всё — склады, повозки, ящики с боеприпасами, бочки с топливом, превращая лагерь в море пламени. Итальянские солдаты, крича, бежали, их шинели вспыхивали, как факелы, а оружие, брошенное в спешке, валялось среди обломков. Алем, пробираясь через дым, заметил итальянского полковника, высокого, с седыми висками, чья шинель была изорвана, но голос, отдающий приказы, был полон ярости. Полковник, сжимая пистолет, стрелял в темноту, его глаза горели страхом и гордостью, а вокруг него солдаты пытались построить оборону, но огонь и взрывы ломали их ряды. Алем, указав на него, крикнул Тесфайе:
— Полковник! Взять его живым!
Тесфайе, метнувшись вперёд, получил пулю в плечо, его кровь брызнула на камни, окрашивая снег алым, но он, стиснув зубы, бросился к полковнику. Алем, прикрывая его, стрелял по часовым, чьи тени мелькали в огне. Пули свистели мимо, одна задела его плащ, другая разбила камень у ног, разбрасывая осколки. Полковник, окружённый абиссинцами, выронил пистолет, его руки дрожали, но голос был твёрдым, полным вызова:
— Вы не сломите Италию! Убейте меня, но мы вернёмся с большей силой!
Алем, наставив винтовку на полковника, ответил ему по-итальянски:
— Мы сражаемся за нашу землю, а вас никто сюда не звал. Ты пойдёшь с нами, полковник.
Буря, начавшаяся в горах, усиливалась, ветер завывал, срывая ветви с кедров, а огонь продолжал пожирать всё — палатки, укрепления, повозки, оставляя лишь дымящиеся обломки, воронки, искры, взлетавшие к небу. Итальянцы, в панике, отступали, их крики тонули в грохоте новых взрывов, когда остатки склада рвались, разбрасывая металл, дерево, раскалённые осколки, которые врезались в землю, сносили деревья, оставляли дымящиеся ямы.
Утро в горах Абиссинии, ясное и холодное, наступило с первыми лучами солнца, что пробивались сквозь зазубренные вершины, окрашивая скалы в золотистый свет, словно пламя, готовое поглотить мир. Леса кедров и акаций, влажные от росы, шелестели под лёгким ветром, их ветви качались, будто оплакивая грядущий день. Река в долине, отражая небо, текла спокойно, её воды поблёскивали, как жидкое серебро, а птицы, щебетавшие в ветвях, замолкали, заслышав далёкий гул шагов и лязг металла. Итальянские войска, собравшиеся в низине, двигались колонной, их шинели, пропылённые и тяжёлые, колыхались в такт маршу, а стволы винтовок, пулемётов и артиллерийских орудий, установленных на повозках, сверкали в утреннем свете. Командир Данте, высокий, с жёстким лицом, покрытым шрамами, и глазами, полными холодной решимости, ехал впереди на лошади, его голос, отдающий приказы, разносился над колонной, как раскат грома. Тысячи солдат шли, их шаги сотрясали землю, артиллерия, скрипя колёсами, и повозки с боеприпасами двигались к деревням, лежащим в долине, где дома из глины и соломы, окружённые полями проса, ещё дремали под солнцем. Данте, повернувшись к своему адъютанту, молодому офицеру Николо, чьё лицо было бледным от бессонной ночи, сказал с яростью:
— Николо, эти деревни укрывали бунтовщиков. Они заплатят за их дерзость. Сожжём всё, никого не щадить.
Николо, сжимая поводья, кивнул, но его голос дрогнул, выдавая сомнение:
— Командир, жители… они не все воины. Стоит ли жечь их дома? Что скажет начальство в Риме?
Данте, сжав кулак, ответил:
