— Вольф работал на заводе. Его документы были безупречны, но мы получили письмо — анонимное. В нём были указаны его встречи, явки, шифры. Мы проверили, нашли тайник с радиопередатчиком. Он передавал сведения в Берлин. Мы установили за ним слежку и ждали удобного момента. Думали, раскрыть его сеть. Но похоже, в Москве он действует в одиночку. Он был арестован нами три дня назад.
Сергей, откинувшись в кресле, сжал кулаки, его голос стал тише, но напряжение в нём росло:
— Анонимное письмо? Интересно. Кто сдал Вольфа, Глеб Иванович? Ваш завербованный агент в Германии? Или кто-то из его окружения?
Бокий, замявшись, отвёл взгляд к окну, где мрак ночи сгущался за стеклом, и ответил:
— В том и дело, что мы пока не знаем, товарищ Сталин. Письмо пришло без подписи, без обратного адреса. Написано от руки, на простой бумаге. Указаны точные места встреч Вольфа, имена связных. Мы проверили — всё совпало. Но кто написал… пока неясно.
Сергей, встав из-за стола, медленно подошёл к окну, его шаги гулко звучали по паркету. Он смотрел на заснеженную Москву, где огни фонарей едва пробивали тьму, и заговорил:
— Неясно? Глеб Иванович, вы возглавляете ОГПУ. Анонимное письмо раскрывает немецкого агента, а вы не знаете, кто его написал? Это не случайность. Кто-то играет с нами.
— Мы проверяем, товарищ Сталин. Всех, кто мог знать о Вольфе. Но письмо… оно слишком точное. Кто-то знал больше, чем должен.
Сергей, повернувшись, посмотрел на Бокия, его глаза сузились:
— Слишком точное, говорите? Это пахнет заговором, Глеб Иванович. Если это не ваш агент, то кто мог его сдать? Может это провокация? Агент слишком мелкий, он не был внедрен в нашу разведку или партийный аппарат, возможно им специально пожертвовали, но ради чего?
Бокий сказал:
— Будем выяснять, товарищ Сталин! Мы работаем днём и ночью. Вольф под арестом, его допрашивают. Он пока молчит, но мы сломаем его. А письмо… мы найдём источник, уверяю вас.
Сергей, вернувшись к столу, взял папку, пролистал документы, его пальцы задержались на листе с текстом письма. Он заговорил:
— Ваши уверения хороши, Глеб Иванович, но мне нужны результаты. Если это ловушка, кто её поставил? И если ОГПУ не справится, то чья голова полетит первой?
Бокий, побледнев, ответил:
— Мы найдём правду, товарищ Сталин. Если это ловушка, мы вычислим врага. Если правда, мы найдём того, кто написал. Никто не уйдёт от последствий.
Сергей, закрыв папку, посмотрел на Бокия:
— Хорошо, Глеб Иванович. Найдите источник. И докладывайте мне все незамедлительно.
Бокий, кивнув, взял папку:
— Есть, товарищ Сталин. Будет сделано.
Сергей, махнув рукой, отпустил его, и Бокий вышел, его шаги, вскоре, затихли в коридоре.
Токио, утром февраля 1936 года, пробуждался под тяжёлыми облаками, что нависали над городом, словно предвестники грядущей бури. Холодный ветер, дующий с залива Эдо, нёс по улицам лепестки сакуры, их розовые вихри кружились среди деревянных домов, крытых черепицей, и каменных зданий министерств, чьи серые фасады блестели от утренней росы. Узкие переулки, пропитанные ароматом жареной рыбы и угольного дыма, гудели от толп: торговцы, толкая тележки с рисом, лапшой и сушёной треской, выкрикивали цены, их голоса тонули в звоне трамваев, скрипе колёс рикш и гомоне прохожих. Женщины в кимоно, с узлами в руках, торопились к рынкам, их сандалии стучали по булыжникам, а мужчины в европейских костюмах, с газетами под мышкой, спешили к конторам. Храм Ясукуни, с красными воротами тории и соснами, качавшимися под ветром, возвышался над дорогой, его колокола звенели, призывая к молитве, но гул автомобилей и клаксоны заглушали их. Императорский дворец, окружённый рвом, чьи воды отражали серое небо, стоял в тишине, его белые стены, словно стражи, хранили молчание императора. В центре города, среди зданий военного министерства, возвышался штаб — массивное сооружение с серыми стенами и узкими окнами, чьи стёкла, покрытые инеем, отражали тусклый свет утра. Внутри, в просторном зале, стены были увешаны картами Китая, Маньчжурии, Сибири, их края, потёртые и пожелтевшие, топорщились под сквозняком. Длинный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, был завален бумагами, чернильницами, пепельницами, где тлели сигареты, их дым, серый и густой, поднимался к потолку, смешиваясь с холодным воздухом. Лампы, висевшие на цепях, отбрасывали жёлтый свет, высвечивая лица генералов, чьи мундиры, украшенные золотыми пуговицами и орденами, поблёскивали, как доспехи. Карты, испещрённые красными и синими линиями, показывали Пекин, Шанхай, маньчжурские железные дороги, порты Янцзы. За окнами шумел Токио, его гул проникал сквозь стёкла, но в зале царила тишина, прерываемая лишь шелестом бумаг, скрипом стульев, редкими шагами адъютантов и тиканьем настенных часов, чьи стрелки отсчитывали время до войны.
