Вольф, стиснув зубы, бросил Luger в грязь, его глаза горели ненавистью. Он ответил:
— Вы не удержите Испанию, русские. Мы вернёмся, и вы пожалеете.
Дмитрий, усмехнувшись, сказал:
— Поговорим в лагере, майор. Шевелись.
Антонио Рамирес, раненный в ногу и плечо, был схвачен группой Рафаэля. Он крикнул, его голос был полон отчаяния и ярости:
— Предатели! Испания не простит вас! Вы продали нашу землю чужакам!
Рафаэль, посмотрев на него, ответил:
— Антонио, это ты предал Испанию. Мы сражаемся за народ, а ты — за Франко и немцев.
Бой длился пять часов, солнце, поднявшись выше, осветило поле, усыпанное телами, оружием и обломками. Поле, некогда покрытое травой, теперь было изрыто воронками, усеяно телами, винтовками, пустыми гильзами. Пятьсот пятьдесят фалангистов и шестьдесят немцев лежали мёртвыми, их тела, изломанные, покрытые грязью и кровью. Республиканцы потеряли двести пятьдесят бойцов, включая Мигеля Лопеса, и сорок советских добровольцев, их тела лежали среди олив.
Республиканцы и советские добровольцы собрали пленных — двести пятьдесят фалангистов и тридцать пять немцев, включая майора Вольфа. Пленные, связанные грубыми верёвками, стояли у реки, их лица, покрытые кровью, потом и грязью, выражали страх, ненависть и отчаяние. Вольф, с окровавленным плечом, стоял прямо, его глаза смотрели на Соколова. Он думал: «Они взяли меня, но я не заговорю». Соколов, осматривая поле, сказал Хосе:
— Хосе, Вольфа отведите в штаб. Надо вытрясти из него всё.
Пабло, стоя у тела Мигеля, сказал:
— Мигель… Ты был храбрым… Мы отомстим за тебя.
Рафаэль, подойдя, положил руку на плечо Пабло:
— Пабло, мы потеряли многих. Но мы держим Эбро. Соберись.
Пленных, связанных, повели к реке, где их ждали грузовики, покрытые грязью. Вольф, шагая, смотрел на реку, его мысли были полны гнева: «Они думают, что победили. Но это только начало». Дмитрий Волков, идя рядом, смотрел на него и думал: «Этот майор — твёрдый орешек. Но он заговорит, мы найдём способ».
Утро 24 февраля 1936 года в Москве было морозным, с низким серым небом, из которого сыпал мелкий, колючий снег. Кремль, окружённый высокими стенами, стоял в тишине, нарушаемой лишь скрипом сапог часовых да редким звоном колоколов на Спасской башне. Снег покрывал булыжники Красной площади, где редкие прохожие, закутанные в пальто и шапки, спешили по делам. Внутри Кремля, в одном из кабинетов с высокими окнами, выходящими на заснеженный двор, пахло старыми книгами и слабым дымом от камина. Стены, обшитые тёмным дубом, были увешаны картами: Европа, Азия, Африка, утыканные красными и синими булавками, отражали сложную шахматную доску мировой политики. Массивный стол, покрытый зелёным сукном, был завален бумагами: отчёты, шифровки, приказы. За столом сидел Сергей. Его тёмные глаза, внимательные и проницательные, скользили по карте Абиссинии, где красные булавки обозначали позиции советских советников и местных сил. Сергей знал, что его решения определят не только судьбу СССР, но и ход мировой истории.
Сергей, одетый в серый китель с высоким воротником, постукивал пальцами по столу, его мысли кружились вокруг недавних донесений: победа у реки Аваш в Абиссинии, успехи в Испании, напряжённая тишина на границе с Китаем. Он чувствовал, что мир балансирует на краю. Он думал: «Французы и британцы молчат, но это не их стиль. Они что-то задумали. Надо действовать быстро, пока они не перекрыли нам пути». Его взгляд упал на телефон, стоявший на краю стола, — чёрный, массивный, с латунным диском. Он снял трубку и вызвал к себе Молотова и Шапошникова.
Через полчаса дверь кабинета, тяжёлая, дубовая, скрипнула, и вошёл Вячеслав Молотов. Его худощавое лицо, с тонкими губами и пенсне на носу, выражало привычную сдержанность. Тёмный костюм, безупречно выглаженный, подчёркивал его аккуратность. За ним вошёл Борис Шапошников, нарком обороны, невысокий, с седыми висками и усталым взглядом. Его форма, с золотыми погонами, была слегка помята, а руки сжимали папку с отчётами. Молотов спросил:
— Товарищ Сталин, вы вызвали. Есть новости?
Сергей, указав на стулья напротив стола, ответил:
— Садитесь, товарищи. Новости есть, и они срочные. Абиссиния и Китай — это два фронта, которые мы не можем упустить. Вячеслав Михайлович, начнём с тебя. Что говорят французы и британцы? Их молчание меня настораживает.
Молотов, поправив пенсне, сел, положив руки на стол. Его пальцы, тонкие, слегка постукивали по папке. Он ответил:
— Французы пока позволяют нам действовать, товарищ Сталин. Париж прислал ноту — формально нейтральную. Они не возражают против нашей поддержки Абиссинии, но подчёркивают, что ждут от нас «сдержанности». Британцы молчат, что странно. Лондон обычно громче всех кричит о «советской угрозе». Их посол в Москве, лорд Чилстон, на последней встрече был вежлив, но уклончив. Сказал, что Лондон «наблюдает».
Сергей, прищурившись, посмотрел на Молотова, его пальцы сжали карандаш. Он думал: «Французы податливы, британцы молчат — это ловушка. Они раньше были как псы, лаяли на каждый наш шаг. Что-то не так». Он сказал:
