Рябинин, в тёмном шерстяном пальто, чьи полы были мокрыми от мороси, и фетровой шляпе, поля которой блестели от капель, шёл по центральной аллее Люксембургского сада, его сапоги, покрытые грязью, хрустели по гравию, оставляя лёгкие следы. В левой руке он сжимал потёртый кожаный чемодан, его ручка, истёртая от времени, впивалась в ладонь, а правая рука, в чёрной перчатке, была засунута в карман, где лежал сложенный платок, маленький блокнот с зашифрованными заметками и карандаш, заточенный до остроты. Его глаза скользили по саду, отмечая каждую деталь: старушку, в чёрном платке и поношенном пальто, кормившую голубей у фонтана; мальчишку, лет десяти, в коротких штанах и рваной кепке, пинавшего жестяную банку, его смех, звонкий, разносился по аллее, но движения казались слишком резкими, почти наигранными; садовника, в синем комбинезоне, чьи ржавые ножницы щёлкали, подстригая кусты роз, его лицо, обветренное, было сосредоточено, но взгляд, мельком брошенный на Рябинина, выдавал любопытство. Рябинин думал: «Париж — это город шпионов. Французы, британцы, немцы — все здесь, и каждый ищет слабину. Если за мной следят, сад — лучшее место, чтобы их вычислить. Открытые аллеи, мало укрытий. Но если Моро врёт, или если его уже завербовали, я иду прямо в западню». Его сердце билось быстрее, чем обычно, а пальцы нервно сжимали ручку чемодана, чувствуя её холодную твёрдость. Он выбрал Люксембургский сад для встречи не случайно: здесь, среди деревьев, фонтанов и открытых пространств, легче заметить слежку, чем в тесной квартире на Риволи, где стены могли иметь уши. Его шаги, твёрдые, но осторожные, замедлились, когда он приблизился к фонтану Медичи, где его ждал Андре Моро.
Андре Моро, гражданский служащий в Министерстве иностранных дел Франции, стоял у фонтана, его высокая, чуть сутулая фигура выделялась на фоне статуй, чьи лица, изъеденные временем, казались свидетелями их тайной встречи. Его тёмный костюм, слегка помятый, был покрыт мелкими каплями мороси, а чёрный зонт, потрёпанный, с погнутой спицей, лежал сложенным на скамейке рядом с газетой «L’Humanité», чьи заголовки кричали о забастовках в Марселе, войне в Испании и растущем влиянии фашизма в Европе. Лицо Моро, с глубокими морщинами у глаз, выражало усталость, но его взгляд, ясный и живой за стёклами очков в тонкой серебряной оправе, выдавал напряжение, решимость и едва заметный страх. В руках он держал папиросу, её дым, серый и тонкий, поднимался вверх, растворяясь в воздухе. Пальцы Моро, тонкие, но уверенные, слегка дрожали, выдавая внутреннее волнение. Он заметил Рябинина, его губы сложились в едва заметную улыбку, и он кивнул, его голос, глубокий, с лёгким провансальским акцентом, был едва слышен за плеском фонтана:
— Мсье Перес, вы пунктуальны, как всегда. Сегодня в саду совсем тихо, но Париж никогда не спит. Вы уверены, что за вами никто не следил? Здесь глаза повсюду.
Рябинин, подойдя ближе, снял шляпу, стряхнув с неё капли, и сел на скамейку напротив Моро, его пальто, мокрое, прилипло к спине, а сапоги оставили грязные следы на гравии, смешавшиеся с лужицами. Он положил чемодан на колени, его глаза, внимательные, скользили по аллее, отмечая старушку, которая, бросив последние крошки голубям, медленно ушла.
— Андре, я обошёл сад трижды, сменил два трамвая, прошёл через рынок на Сен-Жермен. Никто не следил, но вы правы — Париж полон глаз. Та старушка у фонтана… она смотрела слишком внимательно. Вы сами уверены, что нас не подслушают?
Моро, затянувшись папиросой, выдохнул дым, его глаза мельком глянули на аллею, где мальчишка, пинавший банку, теперь сидел на скамейке, притворяясь, что читает газету, но его взгляд, быстрый, метнулся к ним. Моро сказал:
— Мальчишка? Уличный оборванец, мсье. А старушка — просто парижанка, кормит голубей каждое утро. Но вы правы — осторожность нам не помешает. Я принёс сведения, как обещал. После нашей встречи на Риволи я был на совещании в министерстве. Наши играют в сложную игру, и Москва должна знать, что они задумали. Но это опасно — для нас обоих.
Рябинин, сжав ручку чемодана, посмотрел на Моро, его глаза сузились, а мысли закружились: «Он боится, но говорит. Это хорошо. Но если его уже завербовали, я в ловушке. Надо быть осторожнее». Он сказал с лёгкой теплотой, чтобы не спугнуть собеседника:
— Андре, я знаю, что вы рискуете. Москва ценит тех, кто помогает, и я ценю вашу смелость. Говорите прямо — что узнали? Что они планируют? Не тяните.
Моро, бросив папиросу на гравий и раздавив её каблуком, посмотрел на фонтан, где вода, падая, создавала круги на поверхности, а статуи нимф, покрытые мхом, казались молчаливыми стражами их разговора.
