Вечером, вернувшись в свой кабинет, он получил срочное письмо от Молотова. Зиновьев и Каменев готовили резолюцию к предстоящему съезду, обвиняя Сергея в «чрезмерной централизации власти». Молотов сообщал, что они встречались с делегатами из Ленинграда — Смирновым и Залуцким — и пытались перетянуть профсоюзы Москвы через Каменева. Сергей открыл блокнот, записав: «Зиновьев — Ленинград, Смирнов, Залуцкий. Каменев — профсоюзы. Ускорить финансирование регионов». Он знал, что должен действовать быстро, чтобы расколоть их союз, пока они не объединились с остатками сторонников Троцкого.
Он вызвал Орджоникидзе, который вошел с привычной энергией.
— Григорий Константинович, — начал Сергей. — Зиновьев и Каменев готовят удар. Они хотят резолюцию на съезде. Нужно перетянуть делегатов. Обещайте регионам деньги — заводы, школы, что угодно. Орджоникидзе кивнул, его глаза загорелись энтузиазмом.
— Сделаем, Иосиф Виссарионович, — сказал он, хлопнув ладонью по столу. — Я поговорю через Кагановича с Киевом и разберусь в Тбилиси. Они за нас, если будут ресурсы.
Сергей кивнул, но его мысли вернулись к Якову. Он знал, что не может остановить его отъезд, но должен был защитить его, даже на расстоянии. Он добавил в блокнот: «Яков. Ленинград. Проверить, чтобы его не тронули». Он сжал медальон, думая о будущем, которое знал слишком хорошо — о репрессиях, войне, о трагедии Якова. Завтра его ждали новые доклады, новые интриги, новые решения. Но сегодня он чувствовал, как семья ускользает из его рук, и это было тяжелее любой партийной битвы. Он должен был изменить будущее, предотвратив трагедии, но справится ли он или предначертанное неумолимо?!
Москва, конец октября 1925 года
Осенний холод пробирался через Москву, засыпая Красную площадь опавшими листьями, смешанными с первым снегом. Сергей сидел за столом, перебирая бумаги, которые громоздились перед ним и ежедневно увеличивались в объеме. XIV съезд партии, назначенный на декабрь, был уже на горизонте, и Зиновьев с Каменевым, объединившиеся в «новую оппозицию», готовили атаку. Их резолюции, обвиняющие Сергея в «бюрократизации» и «отходе от ленинских принципов», находили отклик у делегатов из Ленинграда, где Зиновьев все еще удерживал влияние через Смирнова и Залуцкого. Сергей знал из истории, что этот съезд станет поворотным в его борьбе за власть, но находясь на месте Сталина, он боялся, что не сможет обыграть опытных бюрократов, как это сделал настоящий Сталин.
Среди бумаг выделялись ключевые документы: доклад Молотова о настроениях в Ленинграде, где Зиновьев активно собирал сторонников; отчет Кагановича с Украины, описывающий крестьянские волнения из-за недовольства политикой большевиков; письмо Ворошилова о поддержке военных, но с оговоркой о симпатиях Тухачевского и некоторых других командиров к Троцкому. Самым важным был рапорт Михаила Фрунзе, председателя Реввоенсовета, о реформах в Красной армии.
Сергей возлагал на Фрунзе большие надежды: его лояльность и опыт Гражданской войны делали его идеальной фигурой для нейтрализации влияния Троцкого среди командиров. Но тревожные слухи о здоровье Фрунзе — боли в желудке, рекомендации врачей об операции — заставляли Сергея чувствовать холодок. Он знал из истории, что Фрунзе умер 31 октября 1925 года после неудачной операции, и подозревал, что это могло быть не случайностью, а частью заговора, возможно, организованного Зиновьевым или Каменевым, чтобы подорвать его позиции.
Он открыл блокнот, где аккуратным почерком вел записи: имена, связи, слабости. Его взгляд остановился на строке: «Фрунзе. Здоровье. Проверить врачей. Тухачевский — следить. Каменев — профсоюзы». Он трижды подчеркнул слово «врачи», чувствуя, как тревога перерастает в предчувствие. Потеря Фрунзе могла бы оставить армию без лидера, усилив позиции оппозиции. Сергей сжал в кармане серебряный медальон Екатерины Сванидзе, ее строгий взгляд напоминал о Якове, который уехал в Ленинград с Зоей и перестал писать. Семейный раскол, начавшийся летом, был как рана, которая не заживала, и каждый день без письма от сына усиливал чувство вины. Он знал, что Яков жил в бедности, работая на заводе, и его брак с Зоей был первым шагом к трагедии. Сергей хотел изменить эту судьбу, но не знал, как достучаться до сына, где найти время, не теряя контроля над партией.
Вошел Михаил Фрунзе, его военная гимнастерка была застегнута на все пуговицы, но лицо было бледным, с темными тенями под глазами. Он положил на стол папку с отчетом и сел, слегка поморщившись, словно сдерживая боль.
— Иосиф Виссарионович, — начал он, его голос был спокойным, но усталым, как у человека, который несет слишком тяжелый груз. — Реформы в армии идут. Мы сокращаем ненужные подразделения, усиливаем дисциплину, перестраиваем склады. Но есть проблемы. Тухачевский все еще говорит о Троцком, особенно с молодыми командирами. Он считает, что без его стратегии армия слабеет. Уборевич его поддерживает, но осторожнее.
