Ворошилов вышел, а Сергей вернулся к столу. Он начал писать письмо Якову, пытаясь найти слова, чтобы достучаться до сына: «Яков, ты мой сын, и я хочу, чтобы ты был счастлив…» Но перо замерло. Он не знал, как объяснить свою тревогу, не раскрыв правду о своем происхождении из будущего. Он сжал медальон Екатерины, чувствуя его холод. Воспоминания о Якове — его упрямство, его гнев — смешивались с историческими фактами о его трагической судьбе. Сергей хотел изменить это, но каждый шаг в Кремле отдалял его от семьи.
К утру пришло известие: Фрунзе умер во время операции. Врачи сообщили, что это «осложнения от анестезии», но Сергей не верил. Он сидел за столом, глядя на портрет Ленина, чьи глаза, казалось, обвиняли его в слабости. Он достал блокнот и сделал наброски: «Фрунзе мертв. Зиновьев — проверить связи с врачами. Ворошилов — Армия. Тухачевский — следить. Каменев — профсоюзы». Он знал, что смерть Фрунзе ослабит его позиции перед съездом, а Зиновьев и Каменев воспользуются этим, чтобы усилить атаку. Но его мысли возвращались к Якову, к его молчанию, к письму, которое он так и не дописал.
Москва, декабрь 1925 года
Зал Большого Кремлевского дворца пылал, как раскаленная кузница, под высокими сводами, где хрустальные люстры дрожали, отбрасывая рваные блики на алые знамена с золотыми серпом и молотом. Воздух был густым от табачного дыма, и напряжения, которое нарастало с каждым днем XIV съезда ВКП(б), начавшегося 18 декабря 1925 года. Тысяча триста шесть делегатов — 665 с решающим голосом и 641 с совещательным — заполнили зал, представляя 643 000 членов партии и 445 000 кандидатов. Рабочие, служащие и крестьяне сидели вперемешку, но Сергей, стоя у трибуны, знал, что 70% из них —его партработники, чья лояльность была его главным оружием.
Этот съезд, вошедший в историю, стал ареной яростной битвы, где Зиновьев и Каменев, объединившиеся в «новую оппозицию», бросили вызов его власти. Сергей, с его знаниями из будущего, был готов переиграть их.
Съезд открылся под председательством Алексея Рыкова, чья фигура в черном костюме излучала уверенность. Его голос, резкий и четкий, разрезал гул зала, когда он объявил минуту молчания в память о Михаиле Фрунзе, чья смерть 31 октября все еще жгла Сергея, подпитывая подозрения о заговоре, возможно, организованном Зиновьевым. Зал почтил память и других коммунистов, умерших в этом году: Мясникова, Нариманова, Склянского, Могилевского, но его мысли были заняты предстоящей войной. Зиновьев, с его ленинградской делегацией, и Каменев, опирающийся на профсоюзы, готовили удар, а Троцкий, лишенного решающего голоса, маячил в задних рядах, готовя атаку на позиции Сергея.
На третьем заседании, 19 декабря, Зиновьев взошел на трибуну.
— Товарищи! — прогремел он, его руки взметнулись, словно призывая бурю. — Партия гибнет под гнетом НЭПа! Госкапитализм, который восхваляет товарищ Бухарин, кормит кулаков, а не рабочих! Его лозунг «Обогащайтесь!» — это предательство Ленина! Мы должны остановить НЭП в деревне, раздавить кулачество! И партия… партия не должна быть рабыней одного человека! Секретариат ЦК, возглавляемый Сталиным, душит все Политбюро! Мы требуем коллективного руководства, а не диктатуры!
Зал взорвался, ленинградская делегация — Смирнов, Залуцкий, Бакаев — вскочила, их аплодисменты гремели, как канонада. Крики «Правильно! Долой бюрократию!» раздавались из их рядов, а Смирнов, размахивая кулаком, выкрикнул:
— Сталин узурпировал власть! Ленинград за Ленина, а не за вашу тиранию!
Сергей, сидя в президиуме рядом с Молотовым и Ворошиловым, чувствовал, как гнев закипает в груди, но его лицо оставалось каменным. Зиновьев метил не только в Бухарина, но и в него, обвиняя в «бюрократизации».
Следующим выступил Лев Каменев. Он говорил о единстве, о ленинских принципах, но затем «бросил бомбу», от которой зал замер.
— Товарищи, — сказал он, поправляя очки, его взгляд скользнул по Сергею, словно прицел. — Партия сильна коллективным руководством, но один человек сосредоточил слишком много власти. Я предлагаю освободить товарища Сталина от должности генерального секретаря и вернуть Политбюро полновластие!
Зал взорвался криками. Ленинградцы аплодировали, их лица пылали триумфом, а Бакаев выкрикнул: «Долой диктатуру Сталина!» Делегаты из профсоюзов зашумели в поддержку, но регионы — Поволжье, Урал, Кавказ — загудели в протест, их голоса сливались в гул: «Сталин — наш вождь! Партия с товарищем Сталиным!» Сергей почувствовал, как кровь прилила к лицу, но он заставил себя сидеть неподвижно, его пальцы сжали медальон так сильно, что края впились в ладонь. Он знал из истории, что предложение Каменева обречено, но этот момент был проверкой его контроля. В задних рядах Троцкий, с совещательным голосом, молчал, его глаза сверкали, как у хищника, ждущего ошибки своей жертвы. Сергей заметил его взгляд и почувствовал холодок: Троцкий не выступал, но его молчание было подозрительно.
Сергей встал, его голос заставил делегатов замолчать. Он говорил медленно, с паузами, но внутри его сердце колотилось от напряжения.
