Я перестал играть, и все вновь вернулись к обсуждению предстоящей работы. Второй раз делать то же самое было бы совсем глупо, поэтому я, сгорая от стыда, что повёл себя, как идиот, и в некотором недоумении одновременно, побрёл от инструмента прочь. Может быть, если я разобьюсь об стену, на это тоже никто не обратит внимания?
Я подобрал одну из частей дивана — подлокотник — и, оттащив его в самый дальний угол, устроился там. Сбегать я уже пробовал, привлекать внимание тоже, а сидеть тихо-мирно никем не видимый в сторонке — и подавно. Конечно, можно бы было подойти и встрять в разговор, но и тогда бы меня слушать не стали. Наверное, уже давно пора было привыкнуть к простому факту: что бы я ни сделал, это никогда ни что не повлияет.
Что было дальше, я помню смутно. Ребята распределяли задачи: повысить число подписчиков — Мона; подобрать ноты для выбранных каверов — Росс; обновить информацию на сайте (который у группы, оказывается, был) — Лайк; договориться о публикации песни с университетским радио — Нильс. Тебе же вообще выдали нереальное задание — написать до завтра две песни. Я стал размышлять, почему ты не отказался от невыполнимой миссии, и с этими мыслями задремал.
В помещении было очень душно даже в тонкой рубашке. Я очнулся от того, что почувствовал, как пот щекотно стекает у меня по шее. Сначала я даже подумал, что это какое-то насекомое, и хлопнул по себе.
Обстановка в комнате слегка изменилась. Лайк и Нильс сидели на полу на коленях и обсуждали нечто, записанное на бумаге, разложенной рядом. У Лайк в руке торчал карандаш, который она периодически пыталась погрызть, но каждый раз натыкалась на предостерегающий взгляд собеседника. Интересно, подумал я, это я так долго спал, что они успели помириться, или совместный интеллектуальный процесс их сплотил? Хотя, может, я просто ничего не понимал в человеческих отношениях.
Мона сидела на остове дивана с ноутбуком в руках, её руки быстро-быстро мелькали над клавишами. Тебя и Росса не было.
Я поднялся, расправил затёкшие части тела, и подошёл к Лайк и Нильсу.
— Я могу помочь? — поинтересовался я самым вежливым тоном.
— Уйди, — махнул рукой Нильс, — свет не загораживай.
Я отошёл в сторону так, чтобы моя тень не попадала ни на кого живого.
— А где Ференц?
— Домой пошёл, песни писать, — не поворачиваясь, сказал Нильс. — Давай, и ты иди к себе. Толку от тебя всё равно никакого. Когда понадобишься, я позвоню.
В другой раз я бы обиделся, но сейчас от жары и позднего времени суток, у меня отказали все мои привычки. Я пожал плечами и молча поднялся наверх.
***
Когда я ехал домой, а потом ложился спать, я был уверен, что от меня просто избавились. Но только я уснул, раздался звонок телефона, и меня вызвали назад. Было три часа ночи.
Бар к тому времени уже был закрыт, меня впустили через чёрный ход, расположенный в тёмном и безлюдном переулке. Я проскочил его так быстро, как только мог. Ребята перенесли инструменты в основной зал бара, на крохотную сцену, которую я раньше не замечал.
— Мы тут каверы учим, присоединяйся, — сказал вышедший встречать меня Росс.
Ребята выбрали пять песен, которые, как пояснил Росс, были похожи на наше творчество по жанру и настроению и, в тоже время, были более-менее известны широким массам слушателей. Поскольку я в эти широкие массы не входил, то мне сначала пришлось сидеть на диване с наушниками и ярко-розовым плеером (наверное, Моны) и слушать их столько раз, сколько надо, чтобы запомнить. После пятого раза я понял, что могу слушать их до утра, а, может, и до завтрашней встречи с менеджером. Я бросил плеер на диванчике и подошёл к Россу. Он снабдил меня распечатанными на принтере текстами, от которых пахло свежей краской.
Репетиция затянулась до самого открытия бара. Около одиннадцати утра, когда я уже досматривал второй сон наяву и совершенно не понимал, что я пою и попадаю ли в слова или ноты, в зал влетел ты.
— Готово, — ты помахал блокнотом с толстой корочкой и вручил его Нильсу.
Я хотел спросить, как тебе удалось так быстро сочинить песни, но я запутался в собственных ногах и свалился на пол. Он оказался прохладным и таким притягательным, что я решил не подниматься сразу. Вдруг перед моим затуманенным взглядом появилось твоё лицо. На нём было такое сочувствующее выражение, что я и сам себя начал жалеть. Ты помог мне подняться.
— Ребят, может вам лечь спать всем, а?
— Какие спать? — раздался строгий голос Нильса из-за барной стойки. — Уносим инструменты вниз, пьём кофе и учим песни Ференца.
Девочки что-то сонно пробормотали, но возражать не стали. Ты же вообще выглядел таким свежим, как будто мирно спал всю ночь в мягкой постельке. Я не мог понять, то ли ты такой гений, что написал две песни за полчаса, то ли на тебя долгие часы без сна не действуют, но размышлять об этом было выше моих и так иссякших сил.
