— Я подожду, — мужчина кивнул и закрыл дверь.
— Пётр, а что это было? Почему Кантария тебя спрашивает?
— Наверное из-за той луковицы на рынке, — широко улыбнулся я. — Вряд ли из-за чего другого.
— Опять шутишь? — нахмурился Ледоимцев. — Вроде бы нормально общаться начали, а ты…
— Да всё нормально, — махнул я рукой. — Ну откуда же я знаю, что от меня нужно товарищу Кантарии? Вот узнаю — обязательно скажу. Вы где победу праздновать будете? В какой столовой вас искать?
— Да мы… — замялся было Васнецов.
Я сразу же нахмурился:
— Не пьянки ради, а чисто формально прополоскать горло пивом. Вон, ребята, в «Пельменной» на Восточной можно будет и поесть, и попить. Я скоро к вам присоединюсь! Возражения не принимаются! Мне двойную порцию и сметаны побольше!
После этого помчался в душ. Надо же было смыть с себя пот и грязь. Поваляться пришлось немало, так что пах я сейчас не очень. Чтобы избавиться от запаха, воспользовался «Земляничным» мылом, что продавалось за двенадцать копеек. По выходу пах гораздо лучше. Тело хоть ещё и ломило, но уже меньше, чем утром. По крайней мере, я мог ходить без кривящейся рожи.
Когда же вышел из душа, то туда только собирались остальные игроки. Я быстро оделся и помахал ребятам рукой, мол, до скорой встречи.
На выходе меня ожидал всё тот же мужчина. Я кивнул:
— Куда идти?
— Проследуйте за мной, уважаемый! — проговорил тот, показывая в сторону выхода со стадиона.
Мы прошли, я помахал рукой Наташке:
— Все наши собираются в «Пельменной», я тоже скоро буду!
— Ой, вы такие молодцы! Такие молодцы! Я прямо так переживала! — затараторила она. — А ты куда?
— Да я сейчас на пару минут по делам отскочу и тоже подойду, — улыбнулся я в ответ.
— Да? Ну давай, не задерживайся! — подмигнула она и упорхнула, всё такая же воздушная и лёгкая.
Мы с провожатым подошли ко вчерашним «Жигулям» на стоянке. Рядом с ними вольготно раскинулись две белые «Волги». Девять мужчин, которые недавно кричали нелицеприятные вещи про игрока под номером «Тринадцать», молча стояли поодаль.
Шота было дёрнулся ко мне, но его задержала рука стоящего рядом мужчины. На мой взгляд это была просто показуха. Вот, мол, я какой горячий джигит — никого не боюсь и никого не страшусь.
Я же кивнул ему, как старому знакомому, а после двинулся к машине. Чего ждать? Быстрее начнём — быстрее закончим. Может быть даже пельмени в «Пельменной» не успеют остыть.
Внутри салона «Волги» всё было обтянуто зеленоватой замшей. Конечно, не кожа, но тоже ничего. На заднем сидении находился мужчина с сединой в волосах. Резаные черты лица, длинный нос, тонкие губы. Так вот ты какой, герой, водрузивший знамя Победы над Рейхстагом…
— Присаживайтесь, таварищ Жигулёв, — чуть ли не со сталинским акцентом проговорил встречающий.
Впрочем, чего я удивляюсь, что Сталин был грузином, что Кантария. Поэтому и акценты схожи.
— Благодарю, товарищ Кантария. Только я ненадолго, меня друзья ждут, — улыбнулся я в ответ.
Руку для приветствия мне не протянули, а я, памятуя о том, что по этикету старший должен делать это первым, просто присел рядом. Ну, не хочешь ручкаться — не надо. Обойдусь…
— А мы недолго, таварищ Жигулёв, — неторопливо произнёс герой, одним из первых взобравшийся на крышу Рейхстага. — Вы же знаете, зачем вы здэсь?
— Вы будете просить за племянника, — пожал я плечами.
— Да, вы умный чилавек. Вы всё панимаете. Я. Лична. Прашу. Вас. Забрать. Заявление, — выделяя слова, сказал Мелитон Варламович.
— Только потому, что он ваш племянник, я должен пойти против совести. Разрешить Ашоту дальше беспредельничать и считать себя безнаказанным. Ведь за него есть кому поручиться, — вздохнул я. — И потом другой серьёзный человек поручится за своего родственника, чтобы его отмазать от тюрьмы. А в конце — к чему мы придём? К касте неприкасаемых, которые могут творить всё, что захотят, а в их сторону даже дышать будет запрещено? Разве за это вы сражались в Рейхстаге? Разве за это получали раны, проливали кровь?
Собеседник всё это время смотрел на меня тяжёлым взглядом. Он не прерывал меня, слушал. Давал выговориться. Потом произнёс:
— Ашот — хароший мальчик. Он просто попал пад плахое влияние. Его можно панять и прастить…
Я вспомнил телевизионного героя Родиона Бородача, который тоже всегда косячил, но просил его понять и простить. Вот только если у Бородача косяки были мелкие, то тут тяжесть преступления была ой какой серьёзной.
— Я всё понимаю. Но простить не могу, товарищ Кантария. Знаете, в Америке сынок одного президента нюхал кокаин, занимался тёмными делишками, спал напропалую с проститутками, а папа его взял, да и отмазал своим указом. Вы хотите также? — вспомнил я про маразматичного Байдена и его непутёвого сынка.
— Его мама очень прасила, — вздохнул Кантария. — Я панимаю ваше вазмущение, но… Вы можете просто прастить челавека?
Я взглянул через стекло на стоящих мужчин. Усмехнулся, когда поймал взгляд Шоты. Потом вновь посмотрел на Кантарию:
