— Если ты меня вытащила на футбол, то я тебя вытащу на танцы, — подмигнул я Наташке. — Вот только не надо мне мстить и наступать на любимую мозоль!
— Это кто ещё кому наступать будет! — фыркнула она в ответ и кинула в меня скомканную салфетку.
Я ловко поймал и положил её на опустевшую тарелку.
— Вот, уже кидается. Что будет, когда начнём танцевать? — пожаловался я Васнецову.
Тот в ответ только сочувственно вздохнул:
— Эх, то ли ещё будет. Вот когда женишься, то будешь сожалеть, что не пепельницей швырнула! Прямо в умную голову!
Хохот был ему ответом. А вспыхнувший на щеках Натальи румянец мне очень понравился.
Так как мне поверили «нужные товарищи», то я решил вести свою игру дальше. Нужно было какое-то дело, которое заставит всколыхнуть всю общественность, поставит на уши добропорядочных граждан и в очень красивом свете выставит моих подопечных.
А что? Если я не буду их вытаскивать, то Брежнев в скором времени вообще всех уберёт и запрячет под коврик. Ему же что — главное, чтобы было всё тихо и спокойно. Чтобы всё шло стабильно и без потрясений.
Брежнев очень боялся реформ и в узких кругах высказывался против них. Он говорил, что даже чихнуть страшно, чтобы не покатился какой-то камушек, ведь за ним последует лавина. Экономические свободы повлекут хаос. Такое начнется. Перережут друг друга…
А между тем, как раз было самое время, чтобы начинать реформы, чтобы работать не только на благо военно-промышленного комплекса, но и на благо людей. Везде процветал дефицит. Вроде бы продукты первой необходимости были, но…
Деньги были, а купить нечего! Вот и какая после этого будет производительность у рабочего?
Он будет ковылять по жизни, как измотанный конь по раскисшей дороге, с тусклыми глазами, хотя и набитым желудком. Будет стоять у витрин, за которыми батареями выстроились банки томатного сока и жесткие, как картон, синие куры, и думать о том, что даже если раздобудешь эти яства — радости в них нет. Всё это — лишь жалкая видимость изобилия, фасад, за которым скрывается суровая действительность.
А люди… Люди ведь не дураки. Они видят, как за высокими заборами спецраспределителей исчезают настоящие товары — сочные апельсины, душистый кофе, добротные туфли, которые не разлезаются после первого дождя. Знают про «Березку». Видят жён партсекретарей и руководителей. Их одежду, машины, привилегии… Видят и молчат, потому что знают: слово, брошенное невпопад против власти, может обернуться ссылкой в глушь, где даже этого жалкого подобия благ не будет.
Но молчание не уходит просто так. Оно копится, как ржавчина на трубах, как пыль в углах заброшенных цехов. И однажды — не сегодня, так завтра — оно прорвется. Не криком, не бунтом, а тихим, равнодушным опусканием рук. Зачем пахать, если плоды твоего труда достаются кому-то другому? Зачем изобретать, если твои чертежи скроются в сейфах под грифом «совершенно секретно»?
И тогда даже Брежнев, дрожащий над своим покоем, поймет: лавина уже тронулась. Не от громких слов, не от смелых реформ, а от этой тихой, всеобщей усталости. От понимания, что жить так больше нельзя.
Ведь начали же реформы! Начали, но… зарубили на корню и перешли в разряд «бензоколонки». «Золотая» восьмая пятилетка с шестьдесят шестого до семидесятых годов показала чрезвычайно высокий экономический рост. Тем не менее, к началу семидесятых реформа была свёрнута; советская экономика вернулась к жесткому директивному планированию.
И пошло-поехало то самое становление на местах царьков и божков, которых тронуть нельзя. Крышевание, кумовство и общая порука. Коррупция катастрофических размеров…
От всего этого народ устал и, может быть, поэтому поддержал в своё время хоть какие-то перемены. Правда, перемены обернулись ещё худшим, чем было…
Но, если я смогу это предотвратить, то жизнь пойдёт по-другому. Хотя, почему «если»? Изменю и точка!
И только так! Ни шагу назад! Всё время только вперёд с оглядкой на прошлое.
Именно поэтому я описал все прелести картели, которую организовала «Меховая мафия» в лице Льва Дунаева, Петра Снобкова, Рудольфа Жатона. А также того, кто их прикрывал. Милицейское прикрытие меховой мафии осуществлял начальник кафедры Карагандинской высшей школы МВД СССР Иосиф Эпельбейм.
В моём времени дело этой мафии прогремело своим нереальным размахом и показало, что советское население настолько истосковалось по вещам, что брали контрабандные шубы даже без бирок. Не обращали внимание, что это всё в обход государства идёт. Просто покупали потому, чтобы удовлетворить свою покупательскую способность. Чтобы иметь возможность носить шубы…
Чтобы быть как люди…
Меховая шуба и шапка в СССР сразу относили своих владельцев к высшему статусу, поэтому было престижно их иметь в своем гардеробе. Однако котировались не только изделия из норки, но даже и из ондатры, которые были очень грубыми. Неважно, из крысы или кролика — главное, чтобы был мех.
И почему же возникла эта мафия? Да началось дело с тех же косыгинских реформ.
