— Страх… — Шелепин провёл ладонью по лицу, зачесал волосы назад. — Он ведь как ржавчина: если дать ему время, то разъест даже самую крепкую сталь. Брежнев боялся Хрущёва, а теперь боится меня. И этот страх — его слабость.
— Но мы-то с тобой не старики, — сказал Семичастный. — Мы ещё помним, что такое настоящий огонь. Тот, что не просто греет, а сжигает всё ненужное.
Шелепин усмехнулся:
— Огонь… штука опасная. Он может и своего хозяина спалить.
— Зато не оставит трухи, — отрезал Семичастный.
— Ну что, — Шелепин поднялся, застегивая пиджак. — Значит решено! Надо действовать быстро. Без шума. Как весенний паводок — тихо подкрадывается, а потом сметает всё на пути.
Семичастный кивнул.
— Главное — не дать им опомниться. Чтобы даже пискнуть не успели.
Они вышли на крыльцо. Воздух пах грозой и мокрой землёй.
— Ну что, — Шелепин натянул кепку. — Пойдём творить историю?
Семичастный молча закурил. Огонь зажигалки на миг осветил его лицо — жёсткое, решительное.
— Пойдём. Только смотри… без сантиментов. Жалеть ни о чём нельзя. Нас не пожалеют…
Я бежал по улице и радовался жизни. Суббота. Раннее утро, когда солнце совсем недавно встало, а люди ещё лежат в кроватях.
После прошедшего ночного дождя лужи ещё не успели высохнуть и отражали в зеркальных кляксах здания из бетона, отблески окон, лепнину и арки входов. Я бежал, вдыхал запах мокрой глины, каким всегда пахнет город после дождя.
Редкие прохожие поглядывали на меня, но смотрели скорее с одобрением, а некоторые, которые могли похвастаться только одутловатостью лиц, ещё и с завистью. Да-да, завидовали. Может быть и сами бы хотели пуститься вдогонку, но… Вечерние пятничные посиделки не давали этого сделать.
Мне надо было попросить какой-то знак о согласии Шелепина и Семичастного в деле меховщиков, но… Если попрошу такой знак, то вероятен риск обнаружения. Попрошу поставить фикус на окне квартиры Шелепина, а сам якобы пройдусь вдоль забора. Но по факту все проходящие будут фиксироваться и записываться. А может быть и задерживаться до выяснения.
Оно мне надо?
Так что оставалось только ждать. Если начнётся шухер, то я про него в любом случае узнаю.
Легкий ветер слегка шевелил листья деревьев. Ветки покачивались, словно приветствуя бегущего ранним утром человека.
Столица постепенно просыпалась — редкие машины проезжали мимо, нарушая утреннюю тишину урчанием двигателей. Солнечный свет облизывал дорожки парковых аллей и раскрашивал асфальтовое покрытие тёплыми оттенками.
Моя майка быстро пропитывалась потом, тело наполнялось энергией, мышцы работали как детали новой машины. Прохладный воздух наполнял лёгкие, давая почувствовать вкус настоящей свободы. Аромат свежести смешивался с запахом влажной земли и травяного газона, создавая неповторимый аромат утра.
Перед глазами мелькали старые московские дома, сохранившие дух прошлого века. Люди просыпались. Вот старенькая бабушка выгуливает своего пушистого питомца, вот мужчина пожилого возраста вышел из дома с шахматами подмышкой, направляясь навстречу новому дню и новым победам.
Скользящие мимо улицы были наполнены особым очарованием, присущим только Москве в такие ранние часы. В этот час они казались пустынными, свободными от суеты будней, будто природа сама решила отдохнуть вместе с жителями города, подарив каждому возможность насладиться спокойствием и гармонией раннего субботнего утра.
Я бежал и радовался. Мышцы уже почти не болели. Молочная кислота нехотя покинула места обитания. Я чувствовал внутри силу и молодость. Хотелось сделать что-то такое, отчего все ахнут, но я себя сдерживал. Я бежал, смотрел по сторонам и не мог насмотреться.
Мне хотелось сохранить эту страну, что для меня когда-то светилась, как маяк в ночи — пусть несовершенный, пусть треснувший, но всё же освещающий путь. Да, в моём времени мы не построили ни коммунизма, ни даже того социализма, в который когда-то верили. Но разве в этом было главное?
Были у нас бескрайние поля пшеницы, золотящиеся под теплым солнцем. Были больницы, где лечили не за деньги, а просто потому, что так должно быть. Были школы, где дети из рабочих семей становились учёными, инженерами, поэтами. Были путёвки в санатории, где рабочий человек мог отдохнуть у моря, как какой-нибудь западный буржуа. И квартиры стоили копейки, и хлеб был дешёв, и мясо — не роскошь, а обычная еда.
А потом пришли они — малиновые пиджаки с их золотыми цепями, с их длинноногими куклами, у которых в глазах — пустота, а в головах полторы извилины. Пришли конкурсы красоты вместо конкурсов знаний, биржи вместо заводов, ширпотреб вместо книг.
Говорят, Горбачёв мог спасти страну. Что он хотел построить «социализм с человеческим лицом», но ему не дали. Враньё. Он и Ельцин — предатели. Они, как дети, поверили в сладкие речи Запада, в эти улыбки, за которыми скрывался холодный расчёт. Они разоружили нас, уничтожили ракеты, закрыли заводы. Мы отдали золото и сталь за пластмассовые безделушки, как папуасы, обманутые стекляшками мореплавателей.
