– Лодыря того, из-за которого я чуть не влип, командир отряда хотел расстрелять, да решил вступиться: поцелуи такой девушки стоят нескольких седых волос. Отвесил ему леща хорошего – и всего делов. А ближе к осени партизаны меня к нашим переправили. Всё-таки танкист я, здесь нужнее. Вот так оно получилось: попал в окружение, а вышел женихом, – смеясь, закончил свой рассказ Василий. – Ничего, кончится война, и по-настоящему на Олеське женюсь. Найду ту деревню обязательно.
Юрий улыбнулся, вспомнив неунывающего Степанькова, и внезапно в голову пришла мысль: «Надо же, а ведь у меня теперь своя Олеся, как у Василия. Только зовут её Агнеш».
Юрий съел всё, что принесла женщина. Боль в перебинтованной ноге постепенно стихала. Последний луч заходящего солнца упал ему на лицо.
«Ночь будет холодной. Конец декабря он и в Будапеште конец декабря. Но ничего, прорвёмся! Эх, сейчас бы в этот холодный подвал немного летнего тепла».
Юрий закрыл глаза и вспомнил горячее лето 1943 года. Первый и такой страшный бой на новом танке с обновлённым экипажем. Раскалённый воздух над высохшим полем под Курском. Танки против танков. Броня в броню. Кость в кость.
Битва шла уже третий день, а танковый полк Юрия всё ещё стоял в резерве. Канонада с юго-запада всё приближалась и приближалась, что тревожило.
– Стоим крепко, – говорил Михалыч, – с весны окапываемся. Если вдуматься, в степи, в чистом поле оборону выстроили. Да и здесь, смотри, ещё одна линия обороны. Какая по счёту – третья, четвёртая, пятая? Сдюжим!
Но Юра чувствовал, что уверенности в его голосе нет. С механиком-водителем они служили уже второй год вместе, хорошо изучили друг друга. «Плохие предчувствия у Михалыча, – подумал он, – да и у меня тоже. Хоть командир и называет интуицию антинаучной ересью, но что-то в этом есть».
Полк дислоцировался в низине, но танки не просто стояли в чистом поле, они находились в специальных окопах, укрываясь в земле по башню. В случае чего их можно было использовать как огневые точки.
И вся линия обороны была построена очень продуманно: окопы укреплены деревянными щитами, огневые точки и блиндажи – ещё более надёжно. А всю линию обороны закрывали маскировочные сети.
Этим утром грохот, казалось, стал ещё громче. «Совсем рядом, – подумал Юрий, – километрах в пяти, а то и четырёх. Неужели немец и досюда дошёл?»
Он окинул взглядом бойцов: артиллеристов, миномётчиков, пехотинцев, связистов… Все они вели себя как-то неестественно, нервно вслушиваясь в приближающийся с юго-запада грохот.
Юра подошёл к своему танку. Василий, пользуясь случаем, дремал, а Михалыч зашивал комбинезон.
– Близко гремит что-то, – сказал мальчик механику.
– Есть такое, – кивнул Михалыч и добавил своё любимое: – Всему своё время. Чему быть, того не миновать: надо будет принять бой – примем. И, отложив иглу с ниткой, недовольно пробурчал: – Ну вот, накаркал: лейтенант наш бежит. Дело будет. Сейчас командир нас озадачит.
– По коням, мужики! – с ходу скомандовал Свиридов. – Рота выдвигается вон в тот перелесок. Стоим в засаде, ждём фрица.
– А что, – осторожно спросил Михалыч, – фриц нашу оборону прорвал?
Лейтенант посмотрел на Михалыча, помолчал и медленно, с расстановкой произнёс:
– Просто. Стоим. В засаде. По местам!
Через минуту танк, урча, выполз задним ходом из окопа и тут же рванул к перелеску.
«Началось», – подумал Юрий. Он, как всегда, мало что видел со своего места стрелка. Танк въехал в перелесок, по броне захлестали прутья и ветки; ломая кустарник, поелозил туда-сюда и наконец затих.
Юра, выбравшись из боевой машины, осмотрелся. За деревьями были видны другие танки роты, включая командирский, с башенкой. Все пушки были направлены к просвечивающемуся сквозь деревья и подлесок полю. Такому тихому, мирному, спокойному, как будто война была за тридевять земель. Да, слева всё сильнее громыхало. Но грохот на войне – такой же привычный шум, как писк комара или курлыканье жаворонка в мирное время.
«И вот нашли большое поле: есть разгуляться где на воле! – вспомнил Юрий «Бородино» Лермонтова. – Кстати, а как называется это поле? Наверное, никак. Земля какого-нибудь колхоза – и всё».
– Вьюгин! О чём задумался? – раздался окрик командира. – Маскируем танк, живо!
И тут и там танкисты ломали ветки подлеска, укрывая танки сверху.
– Хватит! – махнул рукой Свиридов, который вместе со всеми занимался маскировкой. И вообще – молодой боец ни разу не видел, чтобы командир танка отлынивал от тяжёлой или грязной работы: чистить пушку, менять сломанные траки гусеницы, рыть окопы… Орать он, правда, был горазд, но что брань – на вороту́ не виснет. «Ремесло крик любит», – вспомнились кем-то сказанные слова. А что такое война? Юрий уже давно понял, что это невероятный труд, где главное – не чьи-то личные достоинства и недостатки, а способность вместе, не прячась за чужими спинами, делать одно дело. Опасное, страшное, смертельное, но только сами, только своими силами…
