– Бояре, а мы к вам пришли, молодые, а мы к вам пришли, – потопал ногами Юрий, приговаривая слова из старинной русской игры, и получил конвертик. Развернул, прочитал. Что? А ну ещё раз… Вот это да!
– Что случилось? – поинтересовался сосед по койке слева – сержант-артиллерист.
– Мама дома, в Москве. Весь завод из эвакуации вернулся.
– Так и должно быть, – кивнул сосед, – всё возвращается на круги своя.
Вошёл лечащий врач.
– Вот что, Вьюгин, – первым делом обратился он к Юрию, – езжай-ка ты в Москву.
– Зачем?
– В Пироговке полежишь: надо черепушку твою хорошенько обследовать, всё-таки осколок в голове – это не шутка.
– Да я нормально себя чувствую, – забывшись, махнул раненой рукой Юрий и тут же сморщился от боли.
– Вижу, – хмыкнул врач. – В общем, приказы не обсуждаются. В санитарный эшелон тебя уже оформили. Собирайся! – И отошёл к другому раненому.
Легендарная больница имени Пирогова в Москве – это целый городок с множеством зданий и отделений. Первым делом, приехав туда, Юрий позвонил в свою квартиру. Трубку телефона, висевшего в общем коридоре, взяла тётя Паша, которая долго не могла поверить, что этот огрубевший голос принадлежит соседскому мальчику. А потом вдруг расплакалась и обещала всё передать Анне Александровне.
Вечером следующего дня в Пироговку пришла мама. «Как же она поседела! На войне, видать, год за десять – что в бою, что в тылу. Да и это тоже фронт».
– Юра? – вскрикнула мама. – Как же ты повзрослел! Сынок, мы же три года не виделись!
То и дело вытирая слёзы, она долго рассказывала об эвакуации её завода на Урал и о возвращении обратно, о родственниках, друзьях и знакомых, о тысячах тех наполняющих жизнь мелочей, о которых не напишешь в треугольниках фронтовых писем.
Обследование головы серьёзных проблем не выявило. Плечо и шея тоже заживали.
– Всё хорошо, – сказал врач, – но полежать ещё придётся. Сейчас у нас апрель на дворе, в мае выпишем.
И разрешил Юре на выходных уходить домой.
Танкист бодро шёл по весенней Москве, вдыхая сладкий запах распускающихся лип и тополей. «Весна! Жизнь продолжается». Он замечал изменения, произошедшие за последние два года. Перемены к лучшему. С улиц исчезли баррикады из противотанковых ежей и мешков с песком, окна больше не уродовали наклеенные крест-накрест полоски бумаги, и вообще – чувствовалось, что из города ушла атмосфера войны и уверенно возвращается мирная жизнь.
«Сколько ещё воевать? – подумал Юра. – Год, полтора? Хочу, чтобы следующая весна была победной!»
Стол, как и два года назад, был без особых разносолов.
– Впервые за три года вместе сидим, – сказала тётя Оля. – Как уехал ты на каникулы в июне 1941 года в Каменку, так и не собирались.
– Да, – встрепенулся Юрий, – а бабушка с дедушкой пишут? Брянск-то уже давно освободили.
– Писали им, – вздохнула тётя Оля, – только ни ответа ни привета. Скорее всего, никто не ответит. В Юхнове наши родственники до войны жили, отправила и им письмо. Они всё-таки поближе, может, и узнают чего.
– Хорошо бы, – вздохнула мама, – только чует моё сердце: нет больше ни папы, ни мамы. – Помолчала и осторожно спросила: – Сынок, может, хватит уже? Навоевался. Ты ведь присягу не принимал, возвращаться на фронт не обязан. Один ты у меня остался.
Отпраздновали Первомай. Вовсю цвела сирень. Заливались над Москвой-рекой соловьи. Юрий был уже совсем здоров и со дня на день ждал выписки. После несложной перевязки (предпоследней, как сказал доктор) он подошёл к окну и залюбовался наливающейся силой, расцветающей жизнью.
– Эй, Вьюгин, – окликнула его медсестра Зоя, – ты ведь здоровый почти, помоги нам тумбочки перенести в соседний корпус.
Вместе с другими ходячими больными Юрий перенёс со склада в соседнее отделение несколько тумбочек. По указанию Зои расставили их в холле.
– Так, – одобрительно кивнула медсестра, – спасибо, мальчики. А одну давай-ка, Юра, сразу в палату занесём. Тут туберкулёзник лежит, но ты не бойся, он не заразный.
– Туберкулёз не снаряд, в лоб не прилетит, – отшутился танкист и внёс в палату тумбочку.
– Вот, Серёжа, мы тебе новую тумбочку принесли, – сказала Зоя очень бледному, с высохшим лицом пареньку, – а то твоя развалилась совсем. Юра, давай старую сюда, а эту – на её место.
Юрий кивнул, подошёл к койке Сергея. На тумбочке стояла небольшая фотография: группа детей в морской форме на фоне берега, усыпанного валунами.
– Ух ты, моряк, – уважительно сказал Юра, с большим почтением относившийся к этой романтической профессии.
– Торпедные катера, – с трудом ответил паренёк, – во время шторма в море упал. И вот – насморк подхватил. – От этой попытки пошутить он запнулся и зашёлся тяжёлым, глухим, безнадёжным кашлем.
– А это? – указал танкист на фотографию.
– Мои друзья – юнги Северного флота. Вместе учились на Соловках. Я – четвёртый справа. Не узнать, правда? – Сергей снова зашёлся кашлем. А отдышавшись, спросил:
– Ты-то кто, паренёк?
– Танкист. Стрелок-радист. Юрий.
