Он провел меня в свою библиотеку, комнату с низким потолком и крохотным окном, в которое едва просачивался меркнущий вечерний свет. Поперек комнаты в три ряда стояли книжные шкафы, в которых помещалось, должно быть, томов триста. Тут были объемистые труды по юриспруденции, а также книги по математике, экспериментальным и прикладным наукам, иные на французском языке и на латыни. На столе лежали раскрытые «Начала» Эвклида и несколько работ по физике и химии с закладками между страниц. Целый ряд занимали книги по астрономии и всеобщей литературе. На конторке лежал тоже открытый на середине «Дон Кихот» в изящном издании, с золотым тиснением и розовым обрезом. Подальше, в полутьме, которая уже начинала сгущаться, теснились Вольтер, Руссо, Монтескье, Вольней, Рейналь, Роллен, Дидро, Макиавелли, Юлий Цезарь.
Большой письменный стол, скорее походивший на грузовой галион, был завален бумагами, документами и материалами судебных процессов. Там же были разбросаны несколько книг в пергаментных переплетах.
Диктатор снял с себя плащ и зажег свечу, при которой стало слегка светлее, хотя она годилась скорее для того, чтобы прикуривать от нее сигары, чем для освещения комнаты. На другом краю стола красовались чашка для мате и серебряная чернильница. На кирпичном полу не было ни ковра, ни даже циновок. Кресла были такие старомодные, что казались доисторической утварью, найденной при каких-нибудь раскопках. Они были обтянуты кожей старинной выделки с инкрустациями из какого-то неизвестного мне, почти фосфоресцирующего материала, на котором были выгравированы странные иероглифы, напоминающие наскальные надписи. Я хотел приподнять одно из этих кресел, но. несмотря на все мои усилия. не смог лаже сдвинуть его хотя бы на миллиметр. Тогда диктатор пришел мне на помощь и с любезной улыбкой легким мановением руки заставил подняться в воздух тяжеловесное седалище, а потом опустил его на то самое место, которое я мысленно предназначил ему.
На полу валялись письма и вскрытые конверты, но не в беспорядке, а в соответствии с каким-то предустановленным порядком, что придавало царившей здесь атмосфере что-то загадочное и зловещее.
В одном углу, на грубом трехногом столике, стояли глиняный кувшин с водой и кружка, в другом, поблескивая в полутьме, лежали седла и сбруя.
